Книга Добрая мачеха, страница 41 – Даниэль Брэйн

— Погоди с домом, – опять прервала я Фоку и нервно поправила разлохмаченные со сна волосы. Ненависть к покойнику зародилась такая, что я едва могла дышать. Фока озвучивает мне долги, и это наверняка не все суммы, только те, о которых ему известно. Товар, который Антип набрал в долг, испорчен, его только выбросить теперь, лавка сгнила, денег нет.

Деньги есть, и главное – держаться, не выдавать себя, иначе я в полсекунды снова останусь нищей, а впереди зима. Фока меня продавливает, это начало, каждый – каждый! – будет гнуть меня как лозу, драть как козу, чтобы вернуть свое, и никто, ни одна тварь не подумает, что не меня одну обречет своей справедливостью на мучения и голодную смерть.

Акулина, а позже и Серафима, говорили, что дом принадлежит мне. Это мое приданое, я помнила из классики, что приданое остается собственностью жены. Рискнуть в надежде, что здесь законы от наших не отличаются, а голос в нужный момент не подведет?

— Дом приданое мое, батюшка, за мной останется. С лавкой решу, а как решу, так и поговорим. Я только мужа схоронила, вздохнуть дай.

Фока нависал надо мной, разглядывал, будто впервые меня увидел, и обдавал не самым свежим дыханием – я терпела. Деваться мне некуда, только ко всему привыкать. С новостью о лавке стоило переспать, съездить туда и посмотреть, можно ли что-нибудь спасти, перепродать, что еще живо. Был ли Антип настолько глуп, что хранил товар под ветхой крышей, надули ли его изначально, подсунув гниль, или он надулся сам, считая себя умней других, неизвестно, да, в общем, и несущественно, но я подумаю, как выкрутиться. Я не теряю ничего.

— Дом в приданое за тобой дали, знаю, – произнес наконец Фока и почесал бороду. Брови его съехались на переносице, нос сморщился, и выглядел этот здоровяк даже смешно, вот мне совсем не было весело. – Дядька твой и давал, хотя все худое, а больше за тобой, матушка, и не было ничего. – Я переваривала новые подробности своей биографии, Фока нахмурился. – А не путаешь? Антипка клялся, кулаком себя бил, что ты ему дом во владение отказала. Гляди, матушка, точно помнишь, что дом на Антипа не писала?

Зачем тебе эта развалина, друг дорогой, что ты в нее вцепился, из принципа? Тут даже склад нормальный не сделать. Писала Марьяна на мужа дом или нет? Что-то упорно подсказывает, что да.

— Не писала.

— Ой, вреш-ш-шь! – с лихой ухмылкой протянул Фока, грозя нечистым пальцем, и лучше бы он размахивал перед моим носом кинжалом и угрожал отрезать что-нибудь. – Врешь, матушка, не стал бы Антипка… а может, и стал бы? Антипка, смерд, а с него бы, поди, подлеца, наврать сталось. Вот как теперь, матушка ты моя, нам с тобой быть?

Он нервно заходил взад-вперед, я украдкой потирала озябшие руки и поглядывала на двух других посетителей. Отчего-то казалось, что эти двое нагрянули не с добрыми вестями, Фока со своими сомнениями так, прелюдия.

— Вот как нам, матушка, быть? – с неприкрытой досадой вопросил Фока, остановившись, а я упрямо молчала. – Антипка бумаги какие оставил? Должен был! Ежели дом твой, ты голова, а ежели ты на Антипку его отписала, то тебе, как вдове, седьмица причитается, а из движимости-то у Антипки одни долги. С кем дела-то иметь, с тобой али с Акулиной? Считать надо, как тебе да девкам имущество принимать, матушка, да глядеть, кто нынче голова всему. В Сиротский суд тебе надобно да в купеческую управу… Да слышишь ли ты меня, Марьяна Трофимовна?