Книга Добрая мачеха, страница 44 – Даниэль Брэйн

— Сударыня? – выпустив меня, обратился Морошкин к старухе, но та прикинулась, что глуха, стояла и лупила словно подслеповатыми глазками. Морошкин покачал головой, подошел к старухе, опасливо покосившись на клюку.

— Купеческая вдова Мелитина Вахрамеева Морозова, – важно прошамкала старуха и свободную руку Морошкину протянула величественно, будто тот готов был ее лобызать.

Какая-то память прежней Марьяны у меня сохранилась, пусть не на события, не на людей, а реакции, навыки. Я стойко переносила холод, хотя прежде уже забилась бы в кокон из одеял и никуда не высовывала нос. Сумела разобраться со скотиной, с которой никогда не имела дела. Смекнула, как топить печь, и не сожгла пока дом, хотя подобные конструкции раньше не видела. То, что старуха, мягко говоря, плохо пахнет, я отметила лишь однажды, когда та выползла в рубахе, не стиранной года два. Сейчас я старушечий запашок обоняла, но привычный, как ощущает ароматы лотка хозяин кота.

Морошкину амбре оказалось в новинку, он еле сдержал слезы, задержал дыхание и руку старухи изучал на изрядном расстоянии. Может, он и судебный следователь, но знакомые участковые нюхали в жизни и не такое. Кабинетная моль, придающая себе важности, фискал, буквоед, «на земле» розыскного пороху не познавший. Морошкин дилетант, шансы выбраться высоки.

— Кто еще в доме есть, сударыня? – спросил он, выйдя из зоны поражения и отдышавшись.

— А девки-сироты, – опередила меня старуха, опираясь на трость обеими руками, возможно, давая Морошкину тем самым понять, что на него с палкой она не кинется. – Дашка, малая, одиннадцать годков стукнуло, Серафима-блажная да Акулька. А боле нет никого, самим бы, батюшка, прокормиться. Как сынок преставился, так хоть с сумой по дворам иди.

Морошкин обернулся ко мне, сморщился, обошел Мелитину, ткнул узловатым, как куриная лапка, по очереди во все двери, открытые и нет. Первым ему подвернулся кабинет, и я подумала, что самое время пойти и перебрать бумаги, какие смогу найти. Мне очень нужно выяснить как можно скорее, переписала Марьяна приданое на Антипа или нет.

— Где тело было?

— А покажу, батюшка, сей же час покажу! – старуха перестала притворяться немощью, резво поскакала в столовую, Морошкин, явно себя упрашивая, пошел за ней, мне ничего не оставалось, как идти с ними. – Вот, батюшка, гляди! Гляди, нам показать не стыдно!

Какой подвох крылся в ее словах! Мелитина с клюкой терлась возле обеденного стола, Морошкин застрял в двери, и столовую я видела только из-за его плеча. Кто-то – сама старуха или Акулина по понуждению – вылизал все дочиста, пока я ухватывала крохи сна. Все еще чувствуется пыль, скатерть с застарелыми пятнами, но выстиранная и накрахмаленная, пол вымыт кое-как, но нет следов ночного буйства, и нет следов, которые могли бы на кого-то показать.

Не здесь, не сейчас, не в это время. Хвала мракобесию.

— Вот тут кормилец наш и лежал, батюшка мой! – взвыла Мелитина так натурально, что я испугалась – быть наконец-то прорвавшейся истерике и неподдельному горю матери. – А вот так лежал, вот туточки, – обежав стол, Мелитина встала на то самое место, куда я скинула со стула Антипа, и скорчилась, изображая положение тела, но быстро выпрямилась и завела: – Ой, ба-атюшка, осироте-ели! Бабу оставил, вдову, девок мал-мала-меньше да мать-старуху! На все воля Сущей Матери, дак по миру же пойдем, беспригляды, безматки, безотцовщины!