Книга Добрая мачеха, страница 36 – Даниэль Брэйн

В ушах звенело от усталости. Всем так же тяжело, как и мне, это старуха подзаряжается воплями, весь день молчала, как рыба, как только выдержала. Но спасибо ей за поддержку, которая мне так нужна, и вдвойне спасибо за то, что просить о ней не приходится. Сейчас, всего пару минут, и я все сделаю. Мне только чуть времени прийти в себя.

— …дармоедки, вороны ледащие! – услышала я размеренный скрежет старухи и открыла глаза. – Марьяшка, что выросло – матери-то их разве чета? Лупить надо было, как пить дать лу-пить! Пожалели, теперь вот плачемся. Ну да ничего, Сущая Матерь сирот не бросит, перезимуем… Фимку с Дашкой в работницы отдадим, Акульку взамуж. Проживем, Марьяшка, с тобой как-нибудь.

Я почесала висок и встала. Старуха предупреждающе застучала клюкой, я не обратила внимания. Вышла в холодную кладовую, набрала дров, вернулась в гостиную и принялась растапливать печь.

То, что дом был когда-то трактиром с комнатами, сыграло роль, от печи в гостиной расходились в стенах трубы, и комнаты кое-как, но отапливались. Пока нас не было, все выстудило, а Серафима и Дарьюшка уже ушли наверх, и я всерьез опасалась, что они заболеют после сегодняшних испытаний. Постель холодная, а то и сырая, а чем здесь лечить детей, кроме как отчаянной надеждой?

И все же старуха отчасти права.

— Нет, матушка, – сказала я, выпрямляясь и глядя на разгорающийся огонь, затем закрыла дверцу печи. – Мы все проживем. Теперь мы все проживем… я, ты, девочки. – Я поднялась на ноги и улыбнулась свекрови вымученно, но искренне благодарно, и не стала упоминать, что без Антипа нам всем может быть хорошо. Нам будет, черт возьми, хорошо без этого изувера! – Нам, матушка, дотянуть до весны, но мы дотянем, а после…

— Тю! – осклабилась старуха, захихикала и вытянула клюку в сторону нашего скотного двора. – С Акулькой, свистухой, ленивкой, да с Фимкой странненькой? Ладно, из Дашки какая еще работница, разве что колыбель качать…

— Никто никуда не поедет! – озлобилась я, и старуха, к моему удивлению, не начала пререкаться, опустила палку и неприязненно пожала плечами. Я не хотела напоминать, но пришлось, да и вряд ли она забыла. – Деньги у нас теперь есть. Приведем дом в порядок, подремонтируем, что сумеем. С голоду не умрем. Доживем до весны, там будет видно.

Я как заклинание произносила это «до весны».

Я вытащила из кучи отданных нам вещей кацавейку, какая поплоше. Скотина по-прежнему бунтовала, я сделала глубокий вдох. Все под контролем, я все буду держать под контролем, ничего, старая вешалка, не пропадем.

— Идите спать, матушка, я Акулине помогу.

Акулина, скинув лошади сена, сидела на пеньке – скорее всего, на нем курам рубили головы – и ревмя ревела, и мне было недосуг выяснять причину ее слез. Несмотря на усталость, меня саму доводившую чуть ли не до истерики, я накормила лошадей и поросенка, сходила к промерзшему колодцу, задала воды, вывела, не надевая уздечки, потому что не умела, молодую лошадь ненадолго прогуляться. Рассвело, и свет был серый, позднеосенний, унылый и безнадежный. Как вся моя жизнь – жизнь той Марьяши, которая не дождалась лучика света в темном царстве.

Знаешь, девочка, я все сделаю за тебя.

В спальню я поднялась, когда уже солнце разукрасило восток в красный и синий, как морду пьяницы. Ноги не держали, я рухнула на кровать рядом с Дарьюшкой, сняв только кацавейку и подвернувшися мне в коридорчике чьи-то растоптанные ботинки. Акулина слиняла втихаря, пока я возилась со скотиной, и крепко спала рядом с Серафимой, а может, делала вид. Старуха права, девки ленивые, одна из себя корчит особу королевских кровей, другая чуть что включает дурочку. И если за эту зиму обеих я не приучу к труду… что же, их бабка станет пророчицей.