Книга Добрая мачеха, страница 34 – Даниэль Брэйн

Некого винить, старуха уверена, что я обо всем знаю и позаботилась. Для всех я все та же Марьяша, во мне ничего не изменилось. Денег нет, но есть кольцо, вот и сгодилось оно, я подошла к лавочке, сняла ленточку и протянула ее торговцу. Не монаху, послушнику, он был даже не нем.

— Чаю горячего и поесть что-нибудь, – проскулила я, и мне язык не подчинялся, а зубы как бешеные колошматили. Послушник кивнул, наплюхал прямо на поднос дымящейся каши, отсчитал четыре ложки – я показала на пятую, – налил из самовара кипящий чай в большой глиняный ковш. Я не отходила, и послушник нехотя отсчитал с кольца сдачу. Две, три медные монетки… Четыре. Шесть. На обратный путь, может быть, хватит.

Я сгребла их и указала Акулине на поднос, мол, возьми.

— Вот помело, Марьяшка, вот помело, мелет и мелет, мелет и мелет, – застрекотала старуха, едва мы отошли. Ели все по-простому, с общего подноса, и богачи, и нищие вроде нас, кто на своих телегах, кто в экипажах, кто, как и мы, пристроился на бревне. – Глянь, люди какие подлюки, а, Марьяшка! А? Акулька, и ты гляди! Жлобы, как будто с собой утащат! Кидали, как блох трясли, у-у, паскуды! А схоронили Антипку, и будет. Фимка, окаянная, толку с тебя, матушке отпить дай!

Я сожгла себе кипятком все слизистые, но боли не чувствовала. Боль придет потом, черт с ней, с болью, сейчас важно не замерзнуть по дороге домой.

— Почему мона… они прогнали Серафиму? – прервала я поток старухиной брани.

— Окаянная, – коротко пояснила она, – а то не знаешь. Тихая-то она тихая, а безмолвным видней. Не брать бы ее с собой, – заметила она с объяснимой досадой, – да она пуще всех по Антипке убивалась… А выла не вдосталь, мозгля! – и она замахнулась на Серафиму ложкой, но, разумеется, не ударила.

— Как будто дали бы за ее вытье больше, – проворчала я со знанием дела. – Домой надо добираться, а как?

«Пешком», – остро билась мысль, и это было приговором. Похороны закончились, мы немного смогли поесть, немного набрались сил, но холодает все сильнее, мы выйдем из леса, там ветер, там стужа, до дома мы не дойдем.

— Поспрашиваю, может, кто довезет, – безумно сказала я и встала.

— Сиди, Марьяшка! Ку-уда? Очумела? Стыда не оберешься! – засипела старуха, хватаясь за голову, но я не слушала. И не зря, первый же кучер, сидевший с трубочкой в ожидании, пока грустящие господа наедятся от души, согласился подбросить нас до города.

— Такое, барыня, дело, – покачивая головой и обдавая меня клубами терпкого дыма, излагал кучер. Барыня я, значит, хоть для кого. – По смерти-то все едины, все там будем… не надо денег, зачтется мне, а с господами я решу. Негоже перед вратами Сущей Матери сирот бросать, не любит она того.

— А деньги брать с сирот? – вырвалось у меня, прежде чем я осознала, что язык мой – враг мой. – Вдова, старуха да девки сирые! – прибавила я, будто это могло спасти. Вид у меня был лихой, а шея чувствовала не то веревку, не то лезвие топора.

Кучер остался к моей глупости безразличен. Он пожал плечами и принялся выбивать трубочку о сапог, я смотрела и думала – голы-босы исключительно родственники.

— Ну, деньги! То ж барин, коего лес, за упокой берет, а безмолвным братьям много не надо… Со своей совестью, барыня, всякий договорится, только перед Сущей Матерью ответ держать ой придется… А, барыня, блаженьке своей вот передай, – спохватился кучер, спрятал трубку за голенище и полез за пазуху. Я даже не спрашивала, кому и что передать, надеясь увидеть в руке деньги.