Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 90 – Даха Тараторина

— Иной раз и я так думаю.

— Он лежал здесь все это время… Лежал, гнил… А мы не знали. Мы боялись войти в лес. А Лихобор ведь звал! Он метель на остров наслал той зимой, он кричал… а мы не слышали. Не умели слушать, что говорит нам чаща.

Змеелов гладил ее по волосам и сам не верил, что успокаивает рыжуху заместо того, чтобы просто на нее рявкнуть.

— Чепуху-то не мели. Дурень в овраг свалился. Благо другие за ним не сунулись, не то следом бы в Тень отправились.

— Следом… За ним ведь и отправились. Жена телом здесь осталась, а рассудком… Она любила его. Крепко любила… Скажи, Змеелов, – Ирга ногтем ковырнула старый шрам на его груди, – мог Азар ополоуметь из-за приворотного зелья?

Колдун хмыкнул:

— Что, наша безумная небезгрешна оказалась? Опоила?

Ирга сильнее прижалась к нему. Она уж и сама не верила в то, что показали ей мертвые глаза.

— Азар так думал.

— Нет, лягушонок. От приворота в лес не бегут.

— А от чего бегут?

— От дури, – отрезал он. – И когда мозги пропил.

— Не надо так. Дядька Азар… Он несчастный был. И Блажа тоже. Она думала, Азар супротив нечистой силы не выстоял, а он по глупости шею свернул… Что я теперь ей скажу?

— Ничего не скажешь. А скажешь – она не поймет. Полоумная.

— А если… – Кровь в жилах колдовки вскипела. Ее сила Змеелова лечит, мертвое дерево оживляет. Что ей мертвый разум? – Если я ее вылечу?

— Не вылечишь.

— Я смогу! – заспорила колдовка. – Тебе же помогаю, значит, и ей…

Змеелов поймал ее лицо в чашу ладоней, задержал взгляд на губах, с усилием перевел его выше:

— Я не сказал, что ты не сможешь. Сказал, что не вылечишь. Блажа обезумела не от горя. Она обезумела от вины. И вылечить себя сможет только сама. Когда простит.

Ирга хотела спросить, отчего Змеелов так решил. Хотела, но заглянула в его глаза и смолчала. Потому что иногда отвечать не нужно: и без того все ясно. Потому что Змеелов себя тоже не простил.

* * *

Они выбрались из оврага, но не спешили обратно в лагерь. Черное переплетение деревьев светлело, один за другим проявлялись стволы, ветви, листья, воздух свежел, меркли звезды. Близился рассвет.

— В Яре знают хоть, до чего ты сердобольная? – не выдержав тишины, усмехнулся Змеелов. – На каждый плач спешишь.

— Расскажешь кому – прибью, – отшутилась Ирга.

— Да мне и не поверит никто.

Она все таращилась вперед, но не видела ни пробуждающегося леса, ни оврага, ни рассвета. Таращилась, ровно слепая. А внутри выла от бессилия. Не точно так ли выл Лихобор, призывая детей своих на подмогу? Не так ли бился в агонии, не способный докричаться до тех, кто делил с ним Гадючий остров?

Колени подогнулись, девка села, свесив ноги со склона.

— Пойдем! – позвал колдун.

Она помотала головой:

— Ты иди. Я после. Догоню.

— Ой, ну не дура ли!

Ему бы досадливо махнуть рукой да уйти, но вместо того колдун сел рядом.

Ирга кивнула:

— Дура. Но когда слышу, как кто-то плачет… Все чудится, будто… – Она осеклась и буркнула: – Дело былое.

Змеелов не мигая глядел на пробирающееся сквозь заросли дневное светило. Оно лениво потягивалось, разбрасывая лучи по траве, и каждый множился, отражаясь в каплях росы. Лихобор наполнялся светом, цветы поднимали сонные лица к небосводу, и казалось, сам колдун ненадолго превратился в кого-то другого. Кого-то, не выжженного изнутри. Он вслепую нашарил ладонь Ирги среди колючих трав и накрыл своей: