Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 109 – Даха Тараторина

Во дворе никого не было, и Ирга понадеялась, что Клава с Колышом тоже отправились на торг. В прошлый раз они колдовку гнали и грозились чем ни попадя, навряд нынче подобреют. Но свезло лишь наполовину. Клавы дома в самом деле не оказалось, зато отец от хворого сына не отходил ни на шаг. Колыш и Буян вместе сидели на постели, причем кузнец не заваливался потому лишь, что под спину ему подложили подушек. Руки его тряслись, с трудом удерживая простенький резак, какие дают детям, когда только обучают работе по дереву. Колыш направлял неловкие движения сына, добавлял его рукам силы. Да уж, нескоро кузнец возьмется за молот… То ли Змеелов в самом деле перестарался, проклиная невезучего парня, то ли у Буяна под сердцем и без него зрела хворь.

Дверь хлопнула; Ирга замерла, не решаясь пройти дальше.

— Дня доброго, хозяин, – поздоровалась она.

Чего угодно ожидала колдовка: крика, ругани, обвинения. Готовилась уворачиваться, коли Колыш запустит в незваную гостью чем тяжелым. Супруга его в прошлый раз так и сделала. Но заместо того Колыш икнул от неожиданности, встал и… поклонился:

— Здравствуй, колдовка.

Вот оно как! До всех, стало быть, дошли слухи о вечерках. Оно и понятно: если Залава к жениху заходила, точно нажаловалась на кукушонка! Но отчего же за приветствием не следуют проклятия?

— И ты здравствуй, Буян.

Кузнец не без труда дернул подбородком и замычал.

Вот когда Ирга поняла, отчего так злились мать с отцом Буяна! Отчего кричали и гнали кукушонка прочь. От бессилия.

Тяжко видеть, как сын, еще вчера полный жизни, счастливый, невесту привечающий, не может слова вымолвить. У Ирги во рту пересохло. И всего противнее было оттого, что во взгляде кузнеца не было ни злости, ни обиды. Как не было и тогда, когда он звал Иргу на сеновал, а она отказала.

— Ну, нет так нет, – пожал тогда Буян плечами, повернулся и пошел. Больше он рыжухе ничего не предлагал, но и не отказывал, когда она приходила к кузнецу с просьбой починить старый замóк или выковать гвоздь.

Она робко спросила:

— Впустите?

А Колыш ответил:

— Кто ж тебе воспретит. Ты ж теперича колдовка, тебя вон все девки боятся.

— А ты не боишься?

Колыш пожал плечами:

— Я свое уже по молодости отбоялся. Чего пришла?

— Я…

Сердце сжалось от жалости. Кузнец был хорош собой: широкоплеч, статен и, честно сказать, добр, хоть и любитель силушкой помериться. Немудрено, что Залава так лютовала, узнав, что до нее жених зарился на яровчанского перестарка. И что любила его без меры, тоже понятно. Так сильно, что не покинула и хворого. Так сильно, что обещала свадьбу отменить, если колдовка поможет. Потупившись, Ирга закончила:

— …помочь.

— Чем же ты поможешь нам, кукуш… – Колыш прикусил язык; обидное прозвание прижилось куда лучше, чем хотелось бы Ирге и Василю.

— Ну, уж чем сумею, – фыркнула колдовка.

Широким уверенным шагом она прошла по избе, оттеснила Колыша в сторону, села на постель подле кузнеца, накрыла его безвольные руки своими:

— Что, кузнец, несладко тебе?

Буян медленно опустил и поднял веки. Вот диво! Брата только что Ирга лечила не задумываясь, и вышло ладно. Залаву до того – тоже. А и, сказать по правде, дела колдовке не было, вылечится у той язык или отсохнет напрочь. А тут оробела. От семьи кузнеца она зла не видела, им и вреда нести не хотелось. Вдруг Змеелов прав и Безлюдье в самом деле обманывает глупую девку? Вдруг несет оно не золотой свет, как виделось Ирге, а черную недолю, как настаивал колдун?