Книга Отвергнутая целительница. Ошибка драконьего лорда, страница 80 – Ангелина Сантос

Берта ругалась.

Лина плакала.

Адель держала его обеими руками, будто могла удержать жизнь силой пальцев.

Он хотел сказать, что любит ее.

Но уже говорил.

Поздно.

Много.

Недостаточно.

Слова больше не имели веса.

Он сделал то, что мог.

Закрыл ее собой.

Не чтобы получить прощение.

Не чтобы вернуть право.

Просто потому, что в мире не осталось выбора, при котором клинок дошел бы до нее.

Темнота поднялась снизу.

Мягкая.

Теплая.

Почти спокойная.

Последнее, что он почувствовал, — ее свет, бьющийся о смерть с яростью женщины, которая никогда не умела сдаваться.

И ее голос.

— Рейнар! Откройте глаза! Слышите меня? Откройте глаза!

Он хотел.

Правда хотел.

Но глаза закрылись сами.

А связь между ними, тонкая, израненная, вся в пепле и крови, вдруг натянулась до предела.

И оборвалась тишиной.

Когда связь оборвалась, я впервые за три года поняла, что такое настоящая тишина.

Не та, что бывает ночью в лечебнице, когда пациенты наконец засыпают, Берта перестает греметь посудой, Лина дремлет над блокнотом, а за окнами только дождь и редкие шаги стражи.

Не та, что осталась после бального зала, когда Рейнар разорвал нашу нить и оставил в груди рваную боль.

Та тишина все равно была живой. Она болела. Тянула. Ныла перед грозой. Напоминала.

А эта…

Эта была пустой.

Мертвой.

Я держала Рейнара на земле посреди двора, среди дыма, пепла, разбитого стекла и растоптанной целебной травы, и не чувствовала его.

Ни жара.

Ни боли.

Ни дракона.

Ничего.

— Нет, — сказала я.

Голос прозвучал чужим.

Глупым.

Слишком тихим для женщины, у которой на руках умирал Лорд Черного Пламени.

Его кровь была везде. На моих ладонях, платье, рукавах, на мокрой земле под нами. Темная, горячая, слишком быстро уходящая из тела. Рана под ребрами пульсировала рваным краем, плечо было рассечено почти до кости, старые швы на груди разошлись, а внутреннее пламя…

Я коснулась его магией и едва не закричала.

Там, где должно было быть пламя, оставался пепел.

Не весь.

Нет.

Если бы весь, я бы уже ничего не смогла.

Глубоко, очень глубоко, почти за гранью жизни, теплилась крошечная искра. Такая слабая, что обычный целитель не заметил бы ее вовсе. Или заметил и опустил бы руки.

Но я не была обычной.

И руки опускать не собиралась.

— Носилки! — крикнула я. — В операционную! Быстро!

Кто-то рядом сказал:

— Госпожа Адель…

Я подняла голову.

Каэл стоял передо мной на коленях, белый от ужаса, с кровью на лице и клинком в руке.

Он смотрел на Рейнара так, как солдаты смотрят на павшее знамя.

— Он…

— Замолчи.

Каэл вздрогнул.

— Но…

— Если ты сейчас скажешь, что он мертв, я сделаю так, что ты позавидуешь его состоянию. Носилки.

Он вскочил.

— Носилки! Живо!

Мир снова начал двигаться.

Солдаты метнулись ко мне. Лина плакала, но уже несла серебряные зажимы. Берта загоняла пациентов обратно в безопасное крыло и одновременно орала на кого-то, чтобы тушили теплицу не водой из травного бака, потому что там настой от ожогов, а не дождевик для идиотов.

Я слышала все.

И не слышала ничего.

Мои ладони были на груди Рейнара.

— Слышите меня? — сказала я ему. — Вы не имеете права. После всего. После этих красивых речей, после площади, после колена в холле, после того, как испортили мне все швы. Не смейте.

Он не ответил.

Конечно.