Книга Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так, страница 21 – Олеся Герус

— Да.

— Она не приехала?

— Она не приехала, — сказал Каэрн, и голос его остался ровным, но именно эта ровность была, пожалуй, самым красноречивым из всего, что он произносил за все эти дни. Такая ровность бывает у людей, которые давно уже не могут говорить об этом иначе — потому что если выпустить голос, то вместе с ним выйдет что-то, что снова станет настоящей болью, а не просто памятью о ней.

Алина молчала.

За окном совсем стемнело, и в библиотеке стало уютнее — странно уютнее, хотя ничего не изменилось: те же полки, те же книги, та же холодная каменная стена. Но свеча горела, и за столом было двое людей, и это было уже не то одиночество, которое она слышала ночью в его шагах.

— Потому что вы потеряли зрение? — спросила она.

— Потому что я перестал быть тем, кого она ждала, — ответил он.

И в этом была такая простота и такая тяжесть, что у Алины что-то сжалось в горле — то самое чувство, когда маленький пациент говорит что-то очень честное, потому что ещё не научился прятать правду за словами.

— Это неправда, — сказала она.

Каэрн чуть качнул головой — не согласие и не несогласие, просто движение.

— Ты не знаешь этого.

— Нет, — согласилась Алина. — Не знаю. Но я знаю, что человек, который перестал быть тем, кого ждали — это всё ещё человек. И то, что он значит, не определяется тем, чего от него ждали другие.

Молчание было долгим.

— Алина Светова, — сказал наконец Каэрн.

— Что?

— Ты говоришь как человек, который сам в это не верит до конца.

Алина открыла рот.

Закрыла.

Потому что — да. Он был прав. Она говорила это с той частью себя, которая знала, что это правда, и с другой частью — которая всё ещё сидела на мосту в ноябрь и думала «может, это я не та».

— Работаю над этим, — сказала она честно.

И почему-то именно это — не умное, не утешительное, не правильное — именно это заставило Каэрна чуть изменить выражение лица. Не улыбка. Что-то, что было раньше улыбки, — как первый вздох после долгого молчания.

— Мне нужно уходить, — сказала Алина и встала. — Уже поздно. Завтра рано вставать — Кайру надо сменить повязку до того, как станет тепло.

Каэрн кивнул.

Она взяла свечу — чтобы было чем светить в коридоре — и пошла к двери. Уже на пороге обернулась — по привычке, которую никак не могла выработать.

— Та женщина, — сказала она, — которая не приехала. Она потеряла больше, чем вы, как бы странно это ни звучало.

Каэрн сидел неподвижно, лицо обращено к столу.

— Почему, — спросил он.

— Потому что вы остались, — сказала Алина просто. — Здесь. С Кайром. С замком. Со всем этим. Вы не уехали, не растворились, не перестали быть. Вы трудный человек, Каэрн, но вы есть. А она — отказалась. И это её потеря, не ваша.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

В коридоре было холодно, и свеча дрожала от сквозняка, и тень на стенах ходила туда-сюда, и Алина шла к лестнице и думала — не о нём, не о той женщине, не о семи годах, — а о том, что она сама только что сказала.

О том, что быть трудным человеком и быть — это разные вещи.

Что оставаться важнее, чем соответствовать.

В комнате она задула свечу, легла и некоторое время смотрела в темноту — настоящую, плотную, без фонаря за окном, без городского света, без единого привычного ориентира.

За стеной было тихо. Он не ходил сегодня.