Книга Три зубастых герани для мадам Розмен, страница 13 – Кристина Миляева

Это было страшно. До тошноты, до дрожи в коленях. Но оставаться здесь, в этих стенах, пропитанных запахом лакового дерева, воска и лжи, где каждый портрет предка смотрел на меня с укором, а каждый взгляд родни — даже самый сочувственный — прожигал насквозь, было страшнее. Это был медленный духовный распад.

Я потянулась к горшку с геранью. Мои пальцы, ещё дрожащие от недавних рыданий, осторожно коснулись бархатистого листочка того самого кустика, что пахла не цветами, а диким мёдом и тёплым летним дождём. Этот запах был моим тайным якорем с детства.

— Ну что, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно в гробовой тишине комнаты. — Покажешь дорогу к счастью? Настоящему? Только, чур, без герцогов с надутыми щеками, без подруг-змеюк, что пьют твой чай и твой яд из одних и тех же фарфоровых чашек, и без родственников-обвинителей с их вечными «я же тебя предупреждала».

Листок затрепетал у меня под пальцами, будто от лёгкого порыва ветра, которого в наглухо запертой комнате быть не могло. А потом… он с тихим, едва слышным щелчком отломился и упал мне на ладонь. Я ахнула, задержав дыхание. Но это был не просто отломанный, безжизненный лист. Он лежал на моей коже ровно и недвижно, как отлитая из изумруда стрелка компаса, и его зазубренный, стреловидный кончик был направлен чётко и недвусмысленно — на северо-восток. Туда, где за гребнем лесистых холмов лежали границы моего мира и начинались земли чужие, незнакомые, полные неизвестности.

Я сидела, не двигаясь, держа в раскрытой ладони этот холодеющий знак. Тиканье каминных часов на камине сливалось с бешеным стуком моего сердца. И я понимала — с ледяной и окончательной ясностью, — что мой побег больше не был просто угрозой, брошенной в пылу ссоры в лицо холодному, как мрамор, Артуру. Это был — план.

Сердце ёкнуло, забилось чаще, но уже не от страха, а от предвкушения. И начинается он прямо сейчас.

Я медленно поднялась, подошла к шкатулке для украшений и вытряхнула из неё всё содержимое: жемчужные нити, фамильные броши, тяжелые серьги. Безделушки прежней жизни. На дне, завёрнутый в шёлковый платок, лежал простой кожаный кошелёк — моя детская «секретная казна». Этого должно было хватить на первые дни. Затем я сняла с себя это дурацкое бальное платье, сбросила его на пол, словно змеиную кожу, и надела тёмное, простое шерстяное платье, в котором когда-то гуляла по осеннему парку.

Взгляд упал на упавший лист герани. Я подобрала его, бережно положила в маленький бархатный мешочек и спрятала за корсаж. Мой компас. Мой первый и самый настоящий знак. За окном занимался рассвет. Пора.

Решение было принято. Оно витало в воздухе моих покоев, пахнущем слезами, дорогими духами и странной смесью мёда, полыни и чего-то острого, зубного. Тот самый листок-стрелка, упавший мне в ладонь, я засушила между страниц молитвенника. Не как святыню, а как первый чертёж моего побега. Северо-восток.

Следующие несколько дней я провела в состоянии странного, отрешённого спокойствия. Для семьи я была готовым сгустком истерики, который вот-вот рванёт. Они стучались в мою дверь с подносами еды, которую я почти не трогала, и пытались завести разговор через запертую дверь. Я отвечала односложно или молчала. Мне было не до них. Я составляла план.