Книга Развод с драконом, или попаданка в теле истинной, страница 35 – Настя Савельева

— Сюда, миледи, — голос стражника звучит виновато, он отпирает тяжёлую решётку и жестом приглашает войти.

Камера крошечная. Каменный мешок с узким окном под самым потолком, через которое пробивается лишь тонкий лунный луч. В углу — охапка соломы, накрытая рваным одеялом, да деревянное ведро. Всё. Ни стола, ни свечи, ни даже миски с водой.

— Простите, — бормочет стражник, заперев решётку. — Приказ господина.

Я не отвечаю. Сил нет.

Прислоняюсь спиной к холодной стене и медленно сползаю вниз, прямо на каменный пол. Плевать на сырость. Плевать на грязь. Внутри такая пустота, что тело становится невесомым, чужим, ненужным.

«Для тебя я снова господин».

Его слова врезаются в память раскалённым железом. Я видела его злым, видела яростным, грозным, но таким холодным, таким чужим — никогда.

Он смотрел на меня так, словно я пустое место. Словно того утра на кухне, того почти-поцелуя, тех объятий в карете — не было вовсе. Словно я ему приснилась. И проснулся он от этого сна с отвращением.

— Дура, — шепчу я в тишину. — Какая же я дура.

Зря я это сказала. Про то, что он ищет, на кого выплеснуть ярость. Про его брата. Про то, что никто не услышал настоящую Илву.

Правда режет больно, но кому нужна такая правда? Драконы не любят, когда им тыкают в лицо их же слабостями.

Я обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом. Холод пробирается под тонкое платье, заставляя дрожать всем телом. Зубы выбивают мелкую дробь, но я даже не пытаюсь согреться. Какая разница?

Час проходит? Два? Я теряю счёт времени. Луна за окном почти не двигается, или это я уже перестаю соображать от холода и отчаяния.

Шорох заставляет меня вздрогнуть.

Тихий, едва уловимый, но такой знакомый, что сердце пропускает удар.

— Бракурс?

Серый комок шерсти просачивается сквозь прутья решётки с грацией, которой мог бы позавидовать любой иллюзионист. Кот приземляется на каменный пол, отряхивается и смотрит на меня с непередаваемым выражением кошачьей мудрости и человеческого сочувствия.

— Я же просил не влипать в неприятности без меня, миледи.

Смех вырывается сам собой — нервный, истерический, тут же гаснущий в сырых стенах.

— Я не влипала. Я просто сказала правду.

— Самое опасное занятие в королевствах драконов, — философски замечает Бракурс, подходя ближе и трогаясь о мои ноги. — Особенно с такими правдами.

Он запрыгивает ко мне на колени, и я вцепляюсь в него, как утопающий в соломинку.

— Он посадил меня в темницу, Бракурс. И запретил тебя пускать.

— Пф, — фыркает кот. — Я пережил трёх правителей и одну магическую трансформацию в пушистого идиота. Думаешь, какие-то стражники мне указ?

Я прижимаюсь щекой к его тёплой спинке, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Он ненавидит меня теперь.

— Он боится, — поправляет Бракурс. — Боится того, что чувствует. Драконы — существа гордые, миледи. Признаться себе, что твоя истинная — чужая душа из другого мира, которая к тому же вскрыла все твои старые раны... это не для слабонервных.

— Какие раны?

— Брат, — коротко отвечает кот. — Эонис. Игнар винит себя в том, что не смог предотвратить ту войну, не смог защитить... многих. А теперь выясняется, что брат охотился за его истинной, и эта истинная предпочла стереть себя, лишь бы не достаться Эонису. А носительница её тела говорит Игнару правду в лицо. Ту, которую он сам боялся признать.