Книга Боярышня Евдокия 3, страница 62 – Юлия Меллер

— Ну, будет, будет, — снисходительно отмахнулся староста.

— А с девкой что? Упокоить?

— Сказал же, погодь с ней. Боярыня хочет посмотреть, на что она способна.

— Уж больна шустра…

— Много ты понимаешь! — буркнул староста, хотя отметил, что Тимошка в корень зрит.

— Так видно же… — он почесал подбородок, вороша куцую бородёнку, — ступает быстро, руками машет, говорит скоро. Не по-боярски себя ведёт!..

— Ишь ты, может, в Москве все такие? Белобрысая девка рядом с ней тоже крутилась, как белка в колесе.

— Старшая боярыня ступала, как пава, держала себя величаво, — с пониманием произнёс Тимоха и Селифонтов вынужден был согласиться.

— Ну, хватит. Поговорили и будя. Устал я от тебя.

— Так меня уже нет, — засуетился Тимошка, — поручение исполню, приду. Только бы вот серебришка бы, — попросил он, заискивающе заглядывая в глаза.

— Зачем оно тебе? Парня подкарауль, по башке дай и тихо утащи.

— Дык, а ежели он не один ходить будет?

— И чем серебро поможет? — подначил его Селифонтов.

— Девку посочнее подкуплю, и она приведёт его ко мне, как телка на верёвочке.

— Ну, коли девку, то да, — усмехнулся староста и нарочно медленно развязал завязки калиты, взял горсть монет, потом выпустил одну, другую, третью… подумал и ссыпал всё обратно в мешочек, зажимая в кулаке только одну. Тимоха нетерпеливо сглотнул и уставился молящим взглядом.

— Держи! — с улыбкой вручил староста рубль. — В Юрьево отвезёшь нашего стремительного соколенка… знаешь куда там.

Тимофей цапнул серебряную монету и с жадностью следил, как Памфил Селифонтович завязывает веревочки калиты.

— Ты понял меня? — вывел Тимоху из ступора резкий голос, и он мелко закивал. — Исполнишь всё чисто — и долг твой передо мной будет закрыт.

— Жизни не пожалею! — поспешил уверить он. — Будешь доволен.

— Не тяни. У нас с тобою ещё московские гостьи… чую, маята с ними будет.

* * *

В доме князя Михаила Олельковича было непривычно тихо. Все попрятались, не желая попасться под его горячую руку. Он внимательно выслушал Кошкину, потом переговорил с Гаврилой и старшим над ним Матвеем, посмотрел на разбитые губы Дуни и озверел.

Вскочил, невидящим взглядом огляделся и бросился к выходу. Княгиня только и успела крикнуть, чтобы удержали князя от буйства. Дуня вжала голову в плечи, слушая ругань за дверьми и грохот падающих скамеек.

— Вспыльчив князь-батюшка, — пояснила княгиня и озабоченно прислушалась. — Сейчас чарочку поднесут ему и успокоится.

— Совсем? — спросила Дуня, подразумевая не уснёт ли и не позабудет ли справедливый гнев, но княгиня подумала о чём-то своем и ответила соответствующе:

— Господь с тобой! Михайло крепок телом!

Дуня хотела пояснить, что ничего плохого она не имела в виду, но дверь резко распахнулась и в общую горницу ввалился Михаил Олелькович.

— Значит, так! Я эти подлости без ответа не оставлю! Знаю, откуда ноги растут у всей этой дурноты.

Князь ещё не успокоился и эмоции мешали ему говорить. На его лице играли желваки, а руки тянулись к оружию.

— Жена, собирайся… выезжаем в Литву! — выдал он.

— Как в Литву? — пробормотала растерянная княгиня. — А как же Новгород? Тебя же поставили здесь защищать их.

— От Москвы? Я из Рюриковичей, ты не забыла? И ты хочешь, чтобы родовые земли отошли католикам?

— Ты ещё и Гедиминович, — напомнила ему княгиня.