Книга Весенний обряд, страница 95 – Лу Цюча

Тем не менее Куй все еще была поглощена горем. Ее душу терзали противоречивые чувства, и на устах были лишь воспоминания о днях, проведенных с Сяосюй.

— Родители Сяосюй были рабами нашей семьи. Они бежали, и Сяосюй родилась во время их побега. Ты, вероятно, можешь представить их дальнейшую судьбу, Лушэнь, не так ли? Вообще-то Сяосюй должна была считать меня дочерью своих врагов, ведь именно мои родители сделали ее сиротой, что привело к тому, что она тоже, разумется, стала рабыней в нашей семье. Предположим, что ее родители смотрят на нас с небес: что бы они сказали на то, что их дочь так решительно и бесповоротно следовала за мной, что последовала в могилу? Мне страшно представить.

Когда Сяосюй принесли к нам в дом, она все еще была младенцем. Рабыни ухаживали за ней спустя рукава, но, к счастью, она выжила – нет, пожалуй, напротив – к несчастью. Да, на удивление, она не погибла в неосознанном возрасте, и это действительно к нечастью. Честно говоря, я почти ничего не знаю о ее детстве, могу только лишь представить, какому холодному обращению она подвергалась, будучи дочерью беглых рабов. Пять лет назад ее определили ко мне в служанки, и уже тогда она была такой же послушной и покорной, какой оставалась до самой своей смерти. Как бы я ни ругала ее, как бы ни придиралась, я никогда не видела в ее глазах ни намека на неприязнь или ненависть. Если быть точной, то тогда ее взгляд был абсолютно пустым, даже, когда она смотрела мне в глаза, казалось, что она в данный момент находится где-то в далеких краях.

Тогда она мне совершенно не нравилась, она казалась мне чересчур мрачной, непохожей на других служанок, которые все время старались развлечь меня. Она никогда не заискивала передо мной, не искала моего расположения. Что бы я ни изучала, какими бы навыками ни пыталась овладеть, какие бы сочинения ни выходили из-под моей кисти – она никогда не восхваляла меня, не пела мне дифирамбы, поэтому я всегда отправляла ее делать самую грязную и тяжелую работу, вплоть до того, что намеренно подставляла ее, а затем сама же и наказывала. Однако когда мне исполнилось четырнадцать, я почувствовала к ней необъяснимую симпатию. Возможно, потому что именно тогда я впервые начала ощущать собственные боль и страдания в отношении собственной судьбы. Ты уже знаешь, что я старшая дочь в семье и какой груз несу на своих плечах, поэтому так или иначе я видела в Сяосюй собственное отражение. Жизнь дочери беглых рабов с самого начала также навсегда была лишена каких-либо возможностей и потенциала. И тогда мне в голову пришла одна бунтарская идея, которая сейчас, возможно, покажется смехотворной, однако, поскольку она уже никогда не осуществится, я полагаю, что могу ей поделиться.

Я хотела, чтобы мы с Сяосюй обе обрели свободу. Несмотря на то что наше социальное происхождение было абсолютно различным, однако мы обе с рождения были закованы в невидимые цепи. Если бы мы были вдвоем, кто знает, возможно, нам удалось бы это осуществить. Сейчас я понимаю, что была слишком наивной.

Прошел год, и я начала путешествовать с торговым караваном моей семьи. Для меня это была почти что свобода, однако Сяосюй по-прежнему была скована покорностью по отношению ко мне. На мой взгляд, ее слепая преданность стала следствием всей истории ее жизни: родители пытались бежать и в итоге трагически погибли, поэтому она заставила себя отказаться от размышлений и собственной воли, полностью став марионеткой в моих руках. Однако я не хотела, чтобы она оставалась такой, поскольку, как я уже сказала, я видела в ней свое собственное отражение. Наблюдая за тем, как она все больше и больше вязнет в этих невидимых путах, не желая освободиться, я также начинала ощущать себя угнетенной. Даже во время путешествий мне казалось, что я по-прежнему заперта в том душном доме.