Книга Весенний обряд, страница 107 – Лу Цюча

— Но разве сестрица Жоин не сказала на приеме, что чуские унюй не связаны этим запретом? Сяосюй присутствовала при этих словах и должна была их понять.

— Сяосюй не задумывалась об этом, поскольку она убивала людей не потому, что они нарушили запрет, а чтобы… предостеречь меня. – Куй принялась растолковывать то, что выходило за рамки понимания Лушэнь. – На самом деле вся эта трагедия – результат обмена шутливыми репликами между тобой и мной. Во время приема ты подала мне полную тарелку квашеных ростков подсолнечника, а я попросила тебя съесть их в одиночку. Потом я завела речь о Цюй Юане. В промежутке между этими двумя событиями мы с тобой обменялись несколькими фразами. Ты еще помнишь их, Лушэнь?

«Есть ли иной способ сделать это, кроме как съесть его?»

«Любить человека столь сильно, чтобы желать сделать его своей частью? Интерсы Лушэнь весьма любопытны».

«Ну-у… Сделать себя частью этого человека – так тоже подойдет».

«Нужно лишь одолеть своего противника, только и всего. Я имею в виду не физические раны, а раны душевные. Сделать что-то абсолютно неприемлемое, сказать что-то абсолютно невыносимое, и тогда вы оставите рану душе человека на всю его оставшуюся жизнь, таким образом став частью него. – Лушэнь молча выслушала абсурдные рассуждения Куй. – Вот только этого недостаточно. В конечном итоге тот, кто нанес раны, останется самим собой, не став частью другого. Чтобы пойти до конца, нужно самому исчезнуть, и вот тогда оба станут частью друг друга».

«Через собственную смерть стать частью другого? – скривилась Лушэнь. – Неужели существуют люди, которые выражают свою любовь подобным образом? В таком случае в результате такая любовь ничем не отличается от ненависти».

«Ты заблуждаешься, Лушэнь. Это есть наивысшее проявление любви. В древности мудрые сановники, советники, которые должны были указывать монарху на его недостатки, жертвовали собой, придерживаясь следующей логики – оставить след в сердце монарха собственной смертью, таким образом они достигали цели – указать монарху на его ошибки. Таким был некогда известный военачальник царства Чу У Цзысюй, таким был всем сердцем желавший процветания царства Чу Цюй Юань. Оба покончили собой, проявив лояльность к правителю и любовь к родине, тем самым сделав свои политические взгляды частью своих правителей».

— Да, я все еще… помню.

— Мои слова, к несчастью, стали программным манифестом для Сяосюй. Сообразуясь с этой логикой, она убила троих человек и в конце концов покончила с собой. Она сделала это все лишь для того, чтобы предостречь меня от нарушения табу унюй.

— Сяосюй, такая славная, послушная девочка, почему она…

— Это моя вина. Все произошло лишь потому, что я нарушила свое слово, и вот к чему это привело и сколько людей погибло.

Лицо Куй вновь приняло то выражение, которое было на нем, когда она качала на руках тело Сяосюй, по щекам полились слезы, а голос осип. Она продолжила:

— В конце концов, ведь это я сказала ей в лицо на приеме, что «завидую чуским унюй», а затем добавила, что просто еще не встретила того, кто бы мне понравился. Тем же вечером по дороге к покоям Жоин я снова, глядя ей в глаза, сказала: «Я тоже выбрала нынешний образ жизни, хорошенько все взвесив», потом сказала: «Если однажды мне все это наскучит, то, возможно, я пойду против воли мой семьи, кто знает». Лушэнь, я уж говорила тебе, что люди царства Ци верили, что если уэр свяжет себя узами брака, то на ее род падут несчастья и сама она будет проклята до конца своих дней. Сяосюй тоже глубоко верила в это и не хотела, чтобы я обрекла всех и себя на несчастье. Если бы я только раньше обратила внимание на ее мысли, возможно, возможно… – Лушэнь бросила нож на землю и заключила Куй в объятия, утешая ее. – В ночь, когда погибла Цзянли, я подумала, что существует вероятность того, что убийцей может быть Сяосюй. Разумеется, я сама не поверила в это, но в шутку обвинила ее. Тогда она и призналась, что все эти убийства она действитльно совершила ради меня. Лушэнь, можешь ли ты представить, что я почувствовала в тот момент? Я жалела лишь о том, что на дворе ночь и я не могу немедленно отправиться к вам в дом и покончить с собой у вас на глазах в знак извинения за содеянное. Однако в конце концов я простила Сяосюй. Лушэнь, отпусти меня скорее, ты, должно быть, ненавидишь меня. Как было бы чудесно, если бы ты только что действительно завершила мою жизнь одним ударом ножа… потому что я такой человек, который, узнав, что из-за него служанка убила троих ни в чем не повинных людей, все равно без колебаний простил ее. Я велела ей забыть об этом и о том, что она убила их. Я также сказала ей, что во всем мире только я могу наказать ее, только я могу арестовать ее, судить ее преступления и вынести ей приговор. Вот почему я тогда выпорола ее. Мне никогда еще не было так тяжело, а она впервые рыдала в голос, когда я ее била. Потом я тоже разрыдалась. Я уже поняла, что она приняла решение покончить с собой, догадалась, что в конце концов она выберет именно такой способ, чтобы выразить мне свою преданность. Но я не знала, что делать мне. Я покрыла ее раны мазью и положила спать около себя, нашептывая ей снова и снова, что я ее прощаю. Она только повторяла, какое особое счастье заключается в том, что она стала моей служанкой. Я заснула с большим трудом, поскольку боялась, что когда проснусь на следующее утро, то Сяосюй уже не будет рядом. Но за мгновение до того, как забыться, я заставила себя обнять Сяосюй. Я надеялась, что так она точно не сможет покинуть меня. Но когда я проснулась, ее уже не было рядом…