Книга Заново. В твоей тени — свет, страница 33 – Арина Вольская

Тисса выбежала, а Элиан осталась одна.

Она подошла к окну, раздвинула тяжёлые портьеры — зелёные, с выцветшей бахромой — и посмотрела на двор. Солнце только вставало, и его первые лучи золотили крыши, зажигали искры в каплях росы на траве, превращали обыденность в праздник. Где-то внизу кухарка Эльза ругалась с конюхом Грегом — голоса доносились приглушённо, но отдельные слова можно было разобрать. «Куда ты дел мою тяпку?» — «Какая тяпка? Я знать не знаю никакой тяпки!» — «Вот я тебе сейчас покажу тяпку!»

Элиан улыбнулась.

В прошлой жизни она не замечала таких мелочей. Слишком занята была великими делами — спасением мира, молитвами, любовью к Аэрону. А сейчас… сейчас она чувствовала каждый звук, каждый запах, каждое дуновение ветра.

Мир был живым. И она — живой.

Впервые за долгое время.

Завтрак принесли через четверть часа.

Тисса поставила поднос на стол и с гордостью откинула салфетку. Яичница была идеальной — три яйца, глазунья, с хрустящими краями и жидким желтком, который блестел как янтарь на солнце. Бекон поджарили до ломкости — тёмные полоски, покрытые пузырьками застывшего жира, пахли копчёностью и чесноком. Рядом лежал ломоть свежего хлеба — с хрустящей корочкой и мягким мякишем, из которого шёл пар. И маленькая чашечка с мёдом — янтарным, густым, с кристалликами сахара на дне.

— Вы говорили, что хотите хрустящий бекон, — сказала Тисса, переминаясь с ноги на ногу. — Я проследила, чтобы кухарка…

— Ты чудо, Тисса, — перебила Элиан, беря вилку. — Настоящее чудо.

Тисса покраснела и выбежала из комнаты.

Элиан ела медленно, смакуя каждый кусочек. Желток растёкся по тарелке, смешиваясь с маслом, — она макала в него хлеб и закрывала глаза от удовольствия. Бекон хрустел на зубах, рассыпаясь солёными брызгами. Мёд таял на языке, оставляя сладкое послевкусие.

— Если я умру во второй раз, — сказала она себе под нос, — то хотя бы сытая и довольная.

Паучок над головой замер, будто прислушиваясь.

— И тебе советую, — добавила Элиан. — Ешь больше мух. Это полезно.

Паучок не ответил, но, кажется, зашевелился быстрее.

После завтрака — молебен.

Элиан ненавидела молебны. Не сами по себе — в конце концов, ритуалы были частью её магии, и она уважала традиции. Но то, во что они превратились под руководством Аэрона и Ортана, было не молитвой, а спектаклем. Театром одного актёра, где главную роль играл страх.

Храм Светлого престола был огромен. Высокие своды, уходящие вверх, в полумрак, где терялись расписные балки и каменные горгульи. Витражи на окнах — красные, синие, золотые — превращали утренний свет в цветные лучи, которые ложились на каменный пол радужными пятнами. Пахло ладаном, воском и старой пылью — той, что забивается в щели между плитами и не выметается даже самыми усердными служками.

Элиан стояла в первом ряду, сложив руки на груди, и смотрела на алтарь.

Аэрон возвышался на кафедре — белый, как его одежды, с распущенными платиновыми волосами, которые струились по плечам жидким серебром. Голос его лился, как горный ручей — чистый, звонкий, завораживающий. Он говорил о любви богини, о её бесконечной милости, о том, что каждый верующий найдёт свой свет в конце пути.

— Ложь, — прошептала Элиан одними губами.

Ортан, стоявший рядом, покосился на неё.

— Вы что-то сказали, дочь моя? — спросил он, наклоняясь.