Книга Моя единственная религия: Грех для Верховного, страница 37 – Аматариэль Джулианна Кортес

Он пришел.

Свист рассекаемого воздуха оглушил. В центре двора, прямо на пропитанные кровью белые плиты, опустилась фигура.

Цзян Хаоян.

В руках он сжимал Цзяньсюэ — свой легендарный духовный меч. Клинок испускал ослепительное, невыносимо холодное голубое сияние, от которого слезились глаза. Сам Жрец был облачен в строгие боевые одежды белого цвета. Его волосы бились на ветру, словно живые змеи.

Лицо божества было ужасающим в своем абсолютном, ледяном гневе.

Мужчина не стал махать мечом, ему даже не нужно было касаться этих тварей. Он лишь слегка приподнял клинок и с силой опустил его, вонзив острие в каменную плиту.

Волна кристально чистой, уничтожающей ци разошлась от меча концентрическим кругом. За долю секунды она накрыла весь Внешний Двор. Каждая демоническая тварь, попавшая под этот удар, разлетелась на мириады ледяных осколков, после этого наступила тишина.

Адепты и послушники, спасенные от неминуемой смерти, лежали на земле, не смея поднять головы.

Но Цзян Хаоян не смотрел на них. Его не интересовали спасенные жизни, как и пробитый барьер.

Мужчина медленно вытащил меч из камня, а затем безошибочно повернул голову, прямо в сторону пролома в дверях купальни, туда, где стояла я.

Я замерла, как кролик перед коброй. Моя рука все еще была перепачкана пеплом убитого гуля, а внутри меридианов, несмотря на мои отчаянные попытки, все еще бурлила непокорная демоническая ци.

Он почувствовал ее, и теперь шел на источник этой тьмы.

Каждый его шаг по вымороженным ступеням отдавался в моем сердце погребальным набатом. Белые одежды струились за ним, меч оставлял в воздухе светящийся морозный след.

Мужчина вошел в полумрак купальни, переступив через разбитые доски. Его светлые глаза, холодные, как зимние звезды, мгновенно нашли меня.

Я инстинктивно попятилась назад, пряча грязную правую руку за спину, и рухнула на колени, пытаясь снова нацепить маску немой, испуганной служанки. Я задрожала, опустив голову, делая вид, что в ужасе от трупа гуля, от крови старухи, от его гнева.

Цзян Хаоян остановился в двух шагах от меня. Запах сандала, смешанный с запахом озона и мороза, заполнил крошечное помещение.

Он молчал. Тишина тянулась так долго, что у меня начали неметь ноги. Я чувствовала, как его духовное зрение, не сдерживаемое более никакими барьерами вежливости или самоконтроля, грубо, безжалостно вторглось в мое тело.

Жрец сканировал меня. Не поверхностно, как тогда на площади, когда грязь и печати обманули его. Сейчас он пробил мою защиту насквозь, вонзаясь своим вниманием прямо в мой даньтянь, туда, где зияла крошечная трещина, сочащаяся первородной тьмой.

Его дыхание сбилось, острие меча Цзяньсюэ, опущенное к полу, дрогнуло.

— Демон, — произнес он.

Это было всего одно слово, но в нем смешалось столько эмоций, что их хватило бы, чтобы разрушить мир. В нем было неверие и потрясение. И в нем была черная, бездонная горечь осознания.

Я зажмурилась, продолжая стоять на коленях, не смея поднять взгляд.

— Встань.

Голос прозвучал как удар хлыста. В нем больше не было той болезненной, скрытой одержимости, которая пугала меня в гроте. Сейчас это был голос судьи, выносящего смертный приговор.

Я не пошевелилась, мои мышцы отказывались подчиняться.

— Встань! — рык сотряс стены купальни.