Книга Верь/не верь, страница 37 – Инна Борисова

— Кста-а-ати, – Лебедев, смекнув, куда клонится разговор, поднимает глаза, – а что у тебя с мусорами? Ты же в отдел рвался, осведомителем майора подрабатывал, а теперь что? Прошли те дивные времена, и ты остался наедине с совестью, решив, что лучше к Тероеву в подельники набиться? – Шарит под столом и обнаруживает-таки кагор. – Ага!

— Он меня в армейку сдал. Правда думаешь, что я хочу там работать? После всего, что видел? – От неприятного поворота разговора Грише хочется сбежать. Они все, конечно, друзья, но не хочется трусы выворачивать.

— А что ты видел? – Толя давит, сощурившись. – Не начинай этот разговор снова.

Гриша щерится, сжимая ложку с силой.

— Знаешь, что там происходит? Мы за мир, поэтому бомбим. А мы тоже за мир, поэтому убиваем тех, кто за мир. Сам-то чего с Катькой разбежался, не вытерпела она тебя, образованного мужа с ваучером?

Анатоль резко замолкает, Черносвитов задумчиво смотрит на Гришу.

— Бог создает нас, чтобы мы жили. Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека, ибо человек создан по образу Божию. – Лицо приобретает типично поповское выражение, аж вмазать хочется. – Русский человек должен следовать по пути чести и совести. Это и есть русская национальная идея. Так отец говорил, он имел опыт общения с неким художником из Москвы на этапе его становления. У него была целая армия последователей. Отец считал его современным святым.

— Русская национальная идея – это смерть. – Гриша косится на бутылку кагора. – Уж простите.

— А я считаю, что русская национальная идея – это изменение сознания любым способом, лишь бы не наблюдать реальность. От нее сразу хочется лечь и помереть. Честь, совесть, смерть… Лишь бы не видеть и не слышать. Моя хата с краю, никакой сознательности. Всем на всех насрать, если это не друзья и не родственники. А ты, Гриша, лучше бы помолчал. – Разливает кагор по бокалам. – Ну, ваше здоровье!

Звон стекла. Трель дверного звонка кажется особенно неуместной. Володя срывается с места, суетится в коридоре.

— Тебе не кажется, что он ебнулся? Ты, конечно, тоже хорош. – Толя усмехается. – Я бы не хотел вызывать санитаров, но… – Речь обрывается, в дверном проеме стоит счастливый Володя, а за его спиной… отец. Мертвенно-бледный, перемазанный грязью и землей, с темными губами и желтыми пятнами на лице. Гриша сглатывает слишком громко в образовавшейся тишине. Тихон Андреевич тяжелой поступью входит в зал и садится во главе стола, чуть покачиваясь. Глаза Толи, кажется, сейчас вылезут из орбит, он молча наливает вина пришедшему попу.

— Э-э-э, здрасьте.

— Добрый вечер, – Черносвитов-старший отвечает с задержкой, сын бросается на кухню, вынося на тарелке очень странного вида угощение. То ли мясо, то ли сердце… Толя под столом сжимает ладонь Гриши, по телу бегут мурашки. Тихон Андреевич аккуратно разрезает красно-коричневое нечто, поглощая по кусочкам.

— Я же говорил. Это чудо. Папу Бог вернул. – Володя садится на свое место. – Ешьте, почему вы не кушаете? Я так старался.

Грише кусок в горло не лезет. С попом явно что-то не так, больно странно выглядит. Отравился, может, чтоб сердце остановить и обмануть следствие, хрен его знает.

— Бог. – Гриша кивает, откладывая вилку и решив остаток вечера провести с бокалом. Глаза Тихона Андреевича заволокло белой пеленой. Как будто мозг мертв, но он сам почему-то жив.