Книга Смерть на Кикладах, страница 141 – Сергей Изуграфов

— Какой забавный, почему у него три носика? – удивилась Лили. Она с трудом прочитала надпись под кувшином. – Ойно… Ойнохойя!

— Чтобы скорее наполнить чашу, – пояснил с улыбкой Алекс, не дожидаясь, пока дотошный археолог снова обратится к нему с вопросом. – Из трех носиков, дорогая Лили, вино течет втрое быстрее, что удобно для тех, кто боится пропустить тост.

— Да, это очень практично, неплохо завести такой в хозяйстве, – улыбнулся Джеймс. – Дорогая, обрати внимание на эти чаши – килики – вот на этой витрине. Это гордость музея, посмотри, на них есть не только рисунки, но и надписи.

— В самом деле? И о чем здесь? – спросила Лили, с интересом склонившись над стеклянной витриной, где была выставлена целая батарея расписных плоских чаш на невысоких ножках.

— Это древняя традиция, – улыбнулся Феодоракис. – Подписывать чаши для питья различными призывами и девизами. Ну, например, вот на этой, – указал он одну из чаш, – написано: «В горе – выпей! В счастье – тем более!». А вот на этой – ее долго восстанавливали наши реставраторы – «Пей и радуйся!» и так далее.

Остроумные люди были древние греки, подумал Алекс. Похоже, что лекция подходила к концу, и нужно было срочно что-то придумать.

Но придумывать особо не пришлось: раздались торопливые шаги, в зал вошла личная помощница главного смотрителя – низенькая и пухлая дама неопределенного возраста, с волосами невнятно-рыжего оттенка и бросающимся в глаза кроваво-красным ртом на озабоченном дряблом лице. Она подошла к Феодоракису и, игнорируя всех остальных, на итальянском языке сообщила ему, что его срочно приглашают к телефону.

— Звонок из Рима, – многозначительно добавила она свистящим полушепотом. – Вам звонит сам…

— Прекратите, я все понял! – резко оборвал ее Феодоракис по-итальянски. – Вы много говорите. Возвращайтесь на свое рабочее место, я сейчас подойду.

Секретарша фыркнула и, развернувшись, покинула зал с высоко поднятой головой.

Еще долго было слышно, как она возмущенно вколачивает шпильки в деревянный пол музея.

Было видно, что инцидент Феодоракису был неприятен. Он испытующе взглянул на друзей. Но Бэрроу итальянского не знали, а по лицу этого русского ничего понять было невозможно. Русский смотрел на археолога все с той же доброжелательной улыбкой, что пять минут назад, до прихода секретарши. Но как только главный смотритель музея их покинул, сославшись на срочные дела, требующие его немедленного участия, Смолев, стерев уже ненужную улыбку с лица, стал внимательным и сосредоточенным.

Он повернулся к Джеймсу.

— Джеймс, наш друг говорит по-итальянски? Он что, жил в Италии?

— Насколько я знаю, да, несколько лет. Он там учился. И позднее жил в Риме, но он почти не говорит об этом, а что?

— Не знаю, – честно ответил Алекс. – Может быть, это что-то значит, а может быть – и нет! В любом случае, у меня к вам просьба: вы понятия не имеете, говорю ли я по-итальянски! Особенно, если он вас спросит. И вас, Лили. И кто эта суровая дама?

— О, это его помощница, Карла. Она итальянка. Работает с ним с того момента, как он перевелся в музей на Наксос, – ответила Лили за мужа. – Я ее терпеть не могу. Она – злобная фурия. Лживая и высокомерная. И, по-моему, глупа, как пробка. Зачем он ее держит, ума не приложу! Видно же, что толку от нее – ноль. У меня порой такое впечатление, что он бы и хотел от нее избавиться, но почему-то не может.