Книга Остров Спящей Женщины, страница 92 – Артуро Перес-Реверте

Такую женщину, снова подумал барон, могла породить лишь уже завершившаяся эпоха высочайшей европейской цивилизации. А век черных туч, застилающих небосвод мира, не в силах больше произвести на свет подобный экземпляр, снова сотворить такое совершенство. Достичь столь потрясающего результата. Пятнадцать лет, протекших с их первой встречи в Париже, на лестнице приватного бара в доме номер 7 по улице Сен-Флорантен, почти не тронули красоту этого тела, сейчас неподвижного и едва прикрытого. Напротив, они придавали ему какое-то новое качество, какую-то восхитительно смутную порочность, которой ей прежде не хватало – то ли вправду, то ли на его вкус. Ноги турецкой шлюхи, припомнил он. Ей нравилось, что он говорит так, нравилось, как он обращается с ней. Скажи мне, пожалуйста, кто я. Шепни на ухо, покуда я… и так далее. Скажи еще раз, что я – твоя добыча, отведи меня без околичностей и реверансов в тот темный угол, что таится у меня в сердце и в голове. И вот в те уже далекие теперь времена они достигли совершенства, крайней степени гармонии плотской и духовной, какая только возможна между мужчиной и женщиной. Однако этому идеальному состоянию отмерен свой срок, и жизнь в конце концов навяжет собственные правила. Лена разлюбила его именно тогда, когда он полюбил ее; все кончилось так стремительно и она ушла так далеко, что Кательос уже не сумел последовать за ней, – укрылась в какой-то пустыне в полном одиночестве, сделалась язвительной, вздорной, пренебрежительной, перестала оглядываться назад и вооружилась той холодной злобой, на которую способны только немногие, особенные женщины, когда страдают. Или когда, охмелев от несчастья и следуя странным формулам, известным лишь им одним, считают, что пришла пора пострадать.

Он увидел, как она открыла глаза, сонно потерлась щекой о подушку и взглянула на него. И еще одну бесконечную минуту лежала на спине, неподвижно и безмолвно. Потом перевернулась на бок, оперлась на локоть и слегка приподняла голову:

— Что ты тут делаешь?

— Смотрю на тебя.

— Да уж вижу, что смотришь. Я спрашиваю – что ты тут делаешь?

На это он не ответил. Лишь улыбнулся учтиво и рассеянно. Достал из кармана спички и раскурил трубку. Ароматный дым поплыл по комнате.

— Не люблю, когда ты смотришь на меня спящую, – сказала она миг спустя. – Сон – это почти то же самое, что смерть. И когда я умру, тоже не хочу, чтобы на меня смотрели.

Он промолчал и на этот раз. Только кивнул, продолжая посасывать трубку. Она еще немного привстала. Показались груди – маленькие и благодаря этому сохранившие упругость, соразмерные ее стройной, удлиненной фигуре. Покрытые золотистым загаром лицо и руки были чуть темнее оттенком, чем остальное тело.

— Я видел, как возвращается катер, – наконец сказал барон.

— Какой катер?

— Тот, на котором плавают люди с другого конца острова. – Он снова потянул из трубки. – Любопытно, атаковали они кого-нибудь или нет.

Лена смотрела на него пустыми, ничего не выражающими глазами. И не сразу ответила:

— Нас это не касается.

— Ну разумеется. Но на самом деле касается, хоть и не слишком.

Лена в своей безмятежной наготе поднялась, потянулась. Подошла к окну, полностью раздернула шторы, и поток света хлынул на нее, заставив ее сощуриться, а барона – ослепив. Когда его глаза привыкли к свету, он взглянул на тело женщины, которое она демонстрировала с полнейшей естественностью и безо всякого стеснения. И продолжала неподвижно стоять перед окном, не обращая внимания на скользивший по ней взгляд барона, а тот вспомнил, как вот так же, нагая, стояла она, переступая босыми ногами по ковру, в арендованной за баснословные деньги квартире на улице Риволи, где Кательос бывал, только приезжая в Париж обновить гардероб у «Сэмюэлсона и сына» или заказать по мерке башмаки у Доксуа. В тот день – после того как они отобедали в «Лё Гран Вефур» – он наконец увидел ее обнаженной, когда она сама спустила с плеч бретельки платья, дав ему соскользнуть к ее ногам, и с таким видом, словно вывела некую математическую формулу, показала, что под ним ничего нет. Тогда барону, впервые в жизни впавшему в столбняк – причем в буквальном смысле, физически, и не столько от великолепия открывшегося ему зрелища, сколько от естественности того бесстыдства, с которым она предстала перед ним, – потребовался почти час, чтобы очнуться и повести себя должным образом.