Книга Остров Спящей Женщины, страница 91 – Артуро Перес-Реверте

— Нет, штурман. Возвращаемся на базу.

Пантелис Кательос позавтракал у себя в комнате. В последнее время это происходило часто, потому что Лена вставала с каждым днем все позднее, а ему не хотелось спускаться в столовую, где его ждали только горничная, поджаренный хлеб с оливковым маслом и кофейник. Барон – еще небритый, в сером шерстяном кардигане поверх пижамы, в турецких кожаных шлепанцах – отставил поднос в сторону и поднялся. Взглянув в окно, убедился, что за ночь ветер посвежел и дует с севера, гоняя по морю белые пенные барашки. Тем не менее день выдался солнечным и погожим.

Он невозмутимо набил первую трубку и сунул ее в рот, однако раскуривать не стал. Ему нравилось вдыхать запах табака – свежего, аккуратно утоптанного в вересковой чаше бленда, доставленного из Афин, – прежде чем поднести к нему огонек и превратить в дым. И предвкушение доставляло ему больше удовольствия, чем само курение, что вообще было основной чертой его характера: мечта и ожидание горячили и тешили сильнее сбывшегося. Каждое ожидание было обещанием, каждое свершение оборачивалось разочарованием. По мнению самого Кательоса, это можно было расценить как незыблемую константу его жизни. И краткое, но внятное ее содержание.

Он продолжал обозревать пейзаж. Из окна виднелись голубовато-серые скалы острова Кея, расположенного в двенадцати милях к западу, а подальше, на севере, – гористый ландшафт острова Андрос. Внезапно внимание Кательоса привлекло небольшое суденышко, ходко шедшее к юго-западу, оставляя за собой прямой белый бурун. Барон всмотрелся: без сомнения, скоростной катер. Судя по тому, что держал курс на Гинайку – к восточной оконечности острова, – торпедный катер. Вероятно, проведя ночь в проливах, возвращается с задания. С охоты, насмешливо заключил барон. И уж наверно, этот диковинный испанец, рожденный гречанкой, придет с добычей. Впрочем, может быть, и ни с чем. Не всякий кролик подвертывается под выстрел.

Так и не раскурив трубку, барон прошел в смежную комнату, где стены были расписаны фресками, на которых, вопреки ущербу от времени и сырости, еще можно было разглядеть Улисса, расстреливающего из лука претендентов на руку Пенелопы. Там стояли диван с полинялой обивкой, пара кресел, стол с венецианской керосиновой лампой и этажерка, а на ней в беспорядке – альбомы с фотографиями, переплетенные комплекты журналов, томики Филлипса Оппенгейма^[59]. Барон пересек комнату и остановился перед второй дверью, а потом негромко постучался. Не дождавшись отклика, тихонько приоткрыл ее и вошел.

Там пахло окурками и сонным телесным теплом. Шторы были задернуты, и в полумраке на кровати угадывались очертания женщины. Лена дышала легко и ровно, и Кательос прислушался к этому дыханию, прежде чем крадучись, осторожно подойти к окну и чуть раздвинуть занавески – настолько, чтобы полоска света проникла в комнату и скользнула по кровати. Потом он сел на табурет и принялся смотреть на спящую. Она лежала на спине, голая, как всегда, и даже зимой: простыни и одеяло сбились под поясницу, открыв ее тело от паха до беззащитного затылка коротко, по-мужски остриженной головы; одна щека была прижата к подушке, другая оставалась на виду, а лицо казалось бы невозмутимым, если бы порой лоб не морщился так, словно и во сне Лену, не давая покоя, томило какое-то опасение.