Онлайн книга «Остров Спящей Женщины»
|
Лонкар стоически вздохнул: — Раз уж ты упомянул птичник, я тебе так скажу: цыплят по осени считают. — А я тебе отвечу: пусть твои товарищи-коммунисты присматривают за своими цыплятами, потому что те больно уж дохлые. — Я не коммунист. И ты это прекрасно знаешь. — Ну, сочувствующий. — И что? — И то. Лонкар поднялся. И сказал почти ласково: — Пепе… — А? — Иди в задницу. Ордовас рассмеялся. И искоса, но на этот раз оценивающе снова оглядел девиц. Теперь они, утомившись от впустую протанцованного танго, опять сидели в углу. — Не знаю, не знаю… Сейчас мне хотелось бы чего-нибудь более существенного. — Я ухожу. Ордовас, развалившись на диване, глядел на него снизу вверх. Потом показал мундштуком на девиц: — Как? А девочки? Куда мне столько? — Справишься с обеими, не сомневаюсь, – пожал плечами Лонкар. – У меня сегодня голова другим занята. — Голова тут не нужна. — Я пас. — Много теряешь. — Что ж поделать… Ничего, не последний день живем. — И ты что же, в самом деле не отужинаешь со мной? Фрикадельки божественны. — В самом, в самом. В понедельник увидимся. – Лонкар вскинул к виску сжатый кулак. – Да здравствует Республика. Ордовас шутовски щелкнул под столом каблуками: — Пусть здравствует, только недолго. Испания, воспрянь! На улице было холодно. Ветер гнал по мостовой бумажный мусор и пыль. Сальвадор Лонкар, заложив руки в карманы плаща – шляпу он никогда не носил, считая это буржуазным извращением, – шел к площади Таксим, где в центральной беседке духовой оркестр гремел военными маршами. Купил «Кумбурьет» и пролистывал ее, покуда красный вагончик трамвая вез его в окрестности квартала Ортакёй. Потом прошел по склону вверх между деревянными, увитыми диким виноградом фасадами и выкрашенными в синий и серый цвета домами, где на первых этажах помещались лавчонки антикваров и старьевщиков; он осторожно ступал по неровной мостовой, на которой можно было с одинаковым успехом порвать башмак и вывихнуть лодыжку. И когда улица постепенно пошла под уклон, увидел Босфор и на том берегу – азиатский берег: две мили пространства, которое на протяжении столетий не останавливало ни цивилизацию, ни варварство. Он повстречал соседа, с которым был, что называется, шапочно знаком: тот бросал куски черствого хлеба уличным псам, а они окружали его, виляя хвостами, и Лонкар задумался, в чем этот человек себя винит. Когда стамбулец совершает дурной поступок, он набивает карманы хлебом и раздает его собакам, попавшимся на пути: этот обычай – нечто вроде публичного возмещения ущерба, похожего на католическое покаяние. Особенность была еще и в том, что собака, по-турецки именуемая köpek, в Коране считается существом презренным и отверженным, а само слово это – оскорбительным и бранным. Мне нравится этот город, снова подумал Лонкар, в очередной раз обрадовавшись, что война в Испании не разлучила его со Стамбулом. Тут румыны гладили ему сорочки, армяне чистили башмаки, русские возили его на таксомоторах, евреи ссужали деньгами, а турки – грабили. Он получал удовольствие от жизни в этом полуразвалившемся котле, в пестрейшей мешанине уже несуществующей империи – он любил грязные улочки Стамбула, его обитателей, повисших между мертвым прошлым и неверным будущим, его харчевенки у старых стен, где жарили рыбу, ночные огни, дрожащие на глади Золотого Рога, берега, заполненные брошенными дворцами старой оттоманской знати и немыслимыми постройками, возведенные после падения древнего халифата. Вопреки всем усилиям младотурков – сейчас уже не очень-то младых – и Кемаля Ататюрка, Стамбул не перестал быть тем, чем был всегда, а Лонкар провел здесь достаточно времени, чтобы не желать ничего другого. Любить ему было особенно некого, семья его ограничивалась им самим, ничто не призывало его на противоположный берег Средиземного моря. И он инстинктивно чувствовал, что слово «возвращение» давно потеряло смысл. И особенно – в отношении Европы, которую сейчас раздирают на части фанатики и убийцы и в которой все, о чем он вспоминал, станет в случае возвращения неузнаваемым. |