Книга Остров Спящей Женщины, страница 106 – Артуро Перес-Реверте

В таверне пахло вином, табачным дымом, соленьями, опилками. На узком помосте двое музыкантов – один на бузуки, другой на гитаре – играли что-то медленное, пронзительное и дрожавшее в воздухе. Хордану это напомнило мелодию, которую напевала мать, когда стряпала, шила или баюкала его, – отец, торговавший восточными коврами, был с ним суховат и отчужден – и бормотала нежные фразы на языке, который она, Аглая Кириазис, привезла с собой с другого берега Средиземного моря. С тех самых пор эти мелодии будили в его душе светлую грусть, тоску по вымечтанной, мифической Греции, на протяжении многих лет известной ему лишь по словам и мелодиям этих песен.

В дверях появилась Лена Кательос. С уверенностью завсегдатая прошла, не останавливаясь, кивнула музыкантам и кое-кому из посетителей. А когда присела рядом с Хорданом, тот заметил, что она стала оживленней и веселей. И глаза теперь блестят иначе.

— Тебе нравится здесь?

Он кивнул. Мужчина в черном, рослый, седоусый и лысоватый, поднялся на эстраду. Чуть покачиваясь, он запел нечто такое, что воскрешало в памяти старинные порты на островах, пастушьи шалаши, бродяжную жизнь. В напеве звучали трагические ноты – как в португальских фадо, в испанских балладах, в песенках французских предместий. Лена кивала в такт музыке, чуть слышно подпевала.

— Не уходи, останься в моих объятиях… – Она перевела взгляд на Хордана. – Или умрешь от моего клинка… Как тебе это?

— Я думал, ребетика^[65] запрещена правительством.

— Она и запрещена. Цензура запрещает говорить о тюрьмах, проституции или преступлениях. В наказание полиция сбривает усы виновным, а безусый грек – это такая же нелепость, как усатая гречанка. – Лена показала на певца. – Однако видите – старый Манолис верен себе. Эти острова в такой дали, что нелегко исправить здешние нравы.

Она замолчала, слушая песню. Потом выпила вина из бокала Хордана, вытащила пакетик с табаком и свернула самокрутку.

— После убийств в Смирне в этих греческих песнях поют не о любви, а о превратности судьбы, о разлуке с любимой, об изгнании и о смерти.

Хордан пристально всматривался в нее, спрашивая себя, сколько женщин таится под этой оболочкой.

— Ты часто здесь бываешь?

— Регулярно.

Пожав плечами, Лена сделала знак официанту, чтобы принес ей еще бокал. Наполнив его, подняла и чокнулась с Хорданом:

— За старинные обычаи и далекие острова, которые их терпят.

Потом она долго сидела молча, чередуя глоточки вина с затяжками сигаретой. На эстраде Манолис допел одну песню и завел другую.

— Мне нравится, – сказала Лена. – Ты разбираешь слова? Речь идет о людях, которые скрываются в горах, сражаются с турками и с властями. О храбрецах… О тех, кому по праву достается лучший ломоть мяса и первая красавица в той деревне, куда они спускаются с гор… Да он мог бы самого Гомера спеть… Ты читал «Илиаду»?

— Нет.

— Если когда-нибудь Греция исчезнет, ее можно будет воссоздать – нужны будут только оливка, немного моря и песня.

Неподалеку с двумя спутницами сидел представительный мужчина лет сорока, в жилете поверх белой сорочки, с густыми черными волосами, зачесанными вверх, с роскошными выхоленными усами. В руках он с вызывающей небрежностью вертел и перебирал четки. Хордан заметил, что еще при входе в таверну этот человек приветствовал Лену легким кивком и обменялся с ней понимающим взглядом. Сейчас он послал ей удовлетворенную улыбку, а она не сразу отвела глаза.