Книга Остров Спящей Женщины, страница 104 – Артуро Перес-Реверте

Мы, мужчины, считаем себя любовниками или палачами, всплыло немного погодя в еще отуманенном мозгу. А на самом деле мы всего лишь свидетели.

Сальвадор Лонкар, облюбовав себе скамейку на эспланаде Ортакёй, сидел в окружении голубей, поклевывавших землю, и наслаждался солнцем, которое еще пригревало берег Босфора. Под двумя высокими минаретами была пришвартована шхуна, и матросы чинили расстеленные на молу паруса. Время от времени Лонкар поднимал голову и смотрел, как они работают, но основное внимание уделял маленьким портативным шахматам, стоявшим у него на коленях. Он уже почти полчаса пытался ответить на сообщение, которое неизвестный радист добавил к депеше, присланной ему из Сьюдад-Линеаля: «C5A+, белый конь на пятой клетке, шах черному королю». И Лонкар, как ни ломал голову, видел только один выход. Черный король вынужден вернуться на прежнюю клетку, потеряв тем самым возможность рокироваться.

Досадливо засопев, Лонкар смирился с неизбежностью, спрятал фигуры в ящичек, которым стала сложенная доска, а ящичек в карман плаща. Снова поднял глаза на моряков, чинивших парус, а потом увидел, как, оставляя за собой длинное облако черного дыма, прошел между мечетями и правым берегом буксир, который тащил к югу старый бриг-барк с белым корпусом и убранными парусами.

Лонкар, не поднимаясь, следил за медленным проходом судна, покуда оно не скрылось за изгибом пролива. Этот бриг-барк напомнил ему другой – тот, который он несколько недель назад видел на экране кинотеатра «Алькасар», где шел американский фильм «Ниже уровня моря»^[64], в котором рассказывалось о плавании некоего парусника в Атлантике во время Первой мировой войны. Сюжет был непритязательный: барк выслеживает германскую субмарину, американский капитан влюбляется в немецкую шпионку, а та в него; матросы-испанцы говорят с мексиканским акцентом; рыцари моря сходятся в поединке; и прочие непременные для этого жанра подробности. Тем не менее в этот самый миг мысль, уже давно не дававшая Лонкару покоя, вдруг обрела конкретную форму. Мозг шахматиста, сосредоточенный последние полчаса на решении задачи, а потому обострившийся до крайности, сейчас увидел все так ясно и четко, так подробно и предметно, что только поражаться приходилось, как это не осенило его раньше.

Что же я за дурак такой, подумал он. И с удовольствием отвесил бы себе пару оплеух. Столько дней махать мулетой и шпагой, но так и не свалить быка. И вот теперь нежданно-негаданно пришло озарение, которое все это время таилось у него в голове. Он порывисто вскочил на ноги и в возбуждении пробежал несколько шагов к берегу, чтобы еще раз увидеть, как бриг-барк, еще не скрывшийся из виду и окутанный черным дымом из трубы буксира, идет проливом и уже близок к высотам Ускюдара. Ну конечно же, пронзила Лонкара очевидность решения. Теперь он знал, каков будет его следующий ход. Эта идея стара, как сама история войн, однако прошедшие тридцать веков не только не обесценили ее, напротив – подтвердили ее действенность. Фашистам посреди моря подставят троянского коня.

Золотистые лучи света, которые с каждым мигом становились все ярче и ложились теперь совсем горизонтально, потревожили Хордана. Он сонно заворочался, отодвинулся от тела женщины, спавшей рядом, – от нее исходил запах разогревшегося тела и недавнего секса, – откинул измятые простыни, поднялся и по лестнице спустился на кухню, где стоял большой глиняный кувшин с водой. Жадно выпил и, ощущая босыми ногами холод ступеней и керамической плитки, вернулся в спальню. Лена курила, сидя на ковре перед погасшим камином: из одежды на ней была только тельняшка, а закатные лучи освещали обнаженные ноги так, словно в комнате умело расставили юпитеры. Из граммофона звучала какая-то песенка, и на этот раз Хордан узнал и голос, и мелодию: Тино Росси пел по-итальянски «Лучшее танго на свете».