Книга Спящая Красавица, подъём!, страница 49 – Анастасия Разумовская

ОТ АВТОРА для любознательных

пелиссон — нечто вроде длинного жакета без рукавов

«Жизнь продли мне бог, я б держал руки лишь под ее плащом» — строчка из стихотворения поэта и трубадура Гильома Аквитанского (XI–XII века)

«История Эрталии с древнейших и до наших дней» — именно эту книгу читает Майя в романе «В смысле, Белоснежка⁈»

«А наш батюшка Ленин совсем усоп, он разложился на плесень и на липовый мёд» — песня Егора Летова (группа «Гражданская Оборона») «Всё идёт по плану»

— Прекрасны поля… — пел тонкий голосок.

Я нахмурилась, пытаясь отгадать — чей? Эллен? Да нет, пел явно мальчик, хоть и высоким хрустальным голоском.

— … ещё прекраснее леса, одетые в летний наряд, — вторило ему сразу несколько голосов, среди которых я узнала и голос Этьена.

Мы с отцом и братьями стояли на паперти перед храмом — ждали жениха. Мельник с семьёй задерживался. Может быть, как раз именно из-за этого крестного хода? Я сжимала в руках букет. Как же я плакала тогда! Как просила друга не уходить, не бросать меня одну. И Этьен, он тоже плакал. Зелёные глаза быстро покраснели от слёз.

— Пойми, мне Христос велел.

— Ну и зачем тебе этот проклятый гроб Господень? Ой, прости, Пречистая!

— Не бохульствуй, Кэт. Пожалуйста. Понимаешь, его пытались отвоевать кровью. А святыню нельзя — кровью…

Он был уверен, что небо отверзется, море расступится, а земля поглотит сарацин перед чистыми безгрешными сердцами.

— Именно дети, то есть мы, понимаешь? Это же и в Писании сказано: пустите ко Мне детей. Помнишь, священник читал в прошлом году? Неужели ты не веришь?

Я верила. Конечно, верила. Если в мире и есть чистое сердце, то это, конечно, Этьен. Кто ж ещё?

Вот только как быть грешной мне?

Вскоре стала видна и процессия: дети, отроки, юноши, одетые в самое нарядное и чистое, под разноцветными хоругвями. И Этьен — счастливый, радостный, такой торжественно-серьёзный, как в день причастия. А рядом шагает гордый Жак. Ему даже лицо вымыли и кудри расчесали.

— … но Христос прекраснее, Христос чище, — поёт Щегол тоненьким голоском, и его глаза сияют, словно воскресные глазированные пряники.

— … и натруженные сердца поют ему хвалу, — подхватывает хор.

Розовощёкая малютка Эллен едет на плечах Кривого Жака — старшего брата.

— Идиоты, — ворчит мой отец и сплёвывает под ноги. — Бросить бы вас всех в долговую яму. А лучше перевешать. Всех до одного. Будь я королём — перевешал бы.

— Не, одного достаточно, — смеётся Ив, старший из моих братьев. — Остальные сами разбегутся.

А я в тоске замечаю за восторженной процессией мирных крестоносцев гнедого коня, тянущего повозку. Такой есть только у мельника. Крестный ход не спешит, но какая разница: через четверть часа, полчаса или через сутки я стану вещью ненавистного Вальжана?

— Я… мне надо в кустики.

Отец оборачивается, супится.

— После.

— Я не выдержу, — хнычу я.

— Бать, смотри какая толкучка. Она успеет.

— А то ещё обоссытся, — подхватывает другой. Кажется, Жан.

— Ну давай. Только быстро, а то дрыном отхожу, — наконец снисходит отец.

Я осторожно кладу букет на ступеньки храма, снимаю фату, подхватываю юбки и бегу. Туда, к Луаре, на заросшие ивняком берега. И, скрывшись с глаз моей семьи, бросаю верхнюю юбку в реку. За ней падает и нижняя. Благо, май стоит прохладный, и на моих ногах — шерстяные штаны.