Книга В объятиях Шиммерита, страница 63 – Катерина Кант

Он замолчал, и в наступившей тишине слышалось только его тяжёлое, сбитое дыхание, как у зверя, который затаился.

— Впрочем, — добавил он, с ленивой, опасной ноткой, от которой у тех, кто её слышал, стыла кровь, — не важно. Они всё равно умрут. Просто теперь у меня есть ещё одна причина стереть их в пыль.

— Мраки, — позвал он, спокойным голосом — тем самым пугающим спокойствием, которое предшествует буре, когда небо затягивает тучами, а ветер затихает, чтобы через мгновение обрушить всю свою ярость на землю, — соберите армию. Мы идём на Элдору.

Он стоял посреди комнаты, чёрный на фоне синих огней, и в его глазах горел тот огонь, который когда-то сжигал его изнутри, но теперь этот огонь был другим — не разрушающим, а защищающим, не проклятым, а освящённым её любовью, её жертвой, её глупым, безрассудным поступком, который он не мог простить, но и не мог не понять. Потому что он знал — она сделала это ради него. Ради его души.

— Я иду за тобой, Солери, — сказал он, и в его голосе было обещание. — И горе тем, кто встанет на моём пути.

Он вышел из комнаты, и за ним, стелясь по полу, как тёмная река, потянулись Мраки — бесчисленные, безмолвные, готовые уничтожить всё, что посмеет тронуть их хозяина или его маленький свет.

А в темнице, за много миль от него, Солери сидела на соломе, прижимая колени к груди, и не знала, что он уже идёт. Не знала, что её глупость, её любовь, её желание спасти невинных привели к тому, что война, которой она так боялась, началась именно сейчас, именно из-за неё. И она не знала, что когда он придёт, мир уже никогда не будет прежним — ни для неё, ни для него, ни для всего королевства, которое посмело встать между ними.

* * *

Они пришли на второй день — я уже начала думать, что не придут вовсе, что Морвен побоялась смотреть мне в глаза, а Кассиану стало стыдно, но ошиблась, потому что шаги в коридоре всё же раздались: сначала цоканье каблуков по камню, потом тяжёлая, неуклюжая поступь мужских сапог, и наконец звон ключей, которые отпирали замок.

Я знала, кто это будет, ещё до того, как дверь открылась, и это знание не вызвало во мне ни страха, ни надежды — только глухую, тянущую усталость, которая появляется, когда слишком долго ждёшь того, что должно случиться, и уже не веришь, что это принесёт хоть какое-то облегчение.

Морвен вошла первой. Я посмотрела на неё без прежней робости, без той глупой, доверчивой улыбки, с которой когда-то встречала её в своих покоях, когда мы пили чай и болтали о пустяках. Её изумрудное платье, которое когда-то казалось мне таким изящным, таким королевским, теперь выглядело безвкусным — слишком ярким, слишком кричащим, как у женщины, которая пытается доказать всему миру, что она чего-то стоит.

За ней, нехотя, будто его вели на верёвке, плёлся Кассиан, и я заметила, как его красивое лицо — такое знакомое, такое близкое когда-то — исказилось от брезгливости, когда он оглядел камеру, в которой меня держали.

— Солери, — сказала Морвен, и я сразу заметила, что в её голосе исчезла та приторная, слащавая нотка, которой она всегда приправляла свои слова, когда мы были подругами — теперь там была только холодная, злая насмешка, которую она больше не считала нужным прятать. — Жива. А я думала, ты сбежала навсегда, чтобы не позорить свой род.