Книга В объятиях Шиммерита, страница 36 – Катерина Кант

— Твоя работа, мой маленький свет, — в его голосе впервые слышалась странная, почти растерянная благодарность. — Не расслабляйся, я ещё не до конца исцелился.

— А вы думаете, это возможно? — спросила я осторожно. — Полное исцеление?

— Не знаю, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталой, вековой безнадёжности, что у меня сжалось сердце. — Но твоё лечение — это единственное, что дало хоть какой-то результат за двести лет. Так что не вздумай умирать, или болеть, поняла?

Он сел рядом со мной на кровать, и я почувствовала тепло его тела, такое сильное, такое приятное, что мне захотелось прижаться к нему, спрятаться от всего мира в его объятиях. Я заметила, что он выглядит менее уставшим — тени под глазами стали светлее, взгляд не такой тяжёлый, и даже его дыхание, которое всегда было сбитым, хриплым, теперь казалось почти спокойным.

— Вы похоже восстанавливаетесь, — тихо сказала я.

— Возможно, — его карие глаза блеснули в полумраке. — Или это ты просто привыкла к моему лицу.

— Я не привыкла, — возразила я, твёрже, чем я ожидала. — Я просто вижу то, что есть. Вы становитесь здоровее. И это не может не радовать.

— Радовать? — он снова усмехнулся. — С каких пор тебя радует моё здоровье, маленький свет? Ты же моя пленница. Тебе должно быть всё равно.

— Мне не всё равно, — я посмотрела ему прямо в глаза, и в этот момент во мне проснулось то самое глупое упрямство, которое вечно втягивало меня в неприятности. — Я целительница. Я не могу оставаться равнодушной к чужой боли. Даже если эта боль принадлежит моему тюремщику.

Он замолчал, и его карие глаза скользнули по моему лицу, по губам, по шее, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки. Мне хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне, но Деймен почему-то не спешил.

— Опасная слабость, — ответил он наконец. — Для целительницы.

— Знаю, — вздохнула я. — Но я не умею иначе.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом его рука легла на мою, и его длинные пальцы сжали мои, не больно, а как-то бережно, почти ласково.

— Тогда не меняйся, — прошептал он серьёзно. — Это единственное, что я готов принять.

Он усмехнулся, с необъяснимой, почти горькой самоиронией, и у меня сжалось сердце. Я хотела сказать что-то ободряющее, но не нашла слов, и мы сидели рядом, глядя в темноту.

Я чувствовала себя слабой, слишком слабой, как будто после всего, что случилось сегодня, моё тело требовало отдыха, а разум требовал тишины, но вместе с этой слабостью во мне жило необъяснимое удовлетворение, которое я не могла объяснить словами. Я думала о розах, о Миле, о Ярвене, о словах старого камердинера, который назвал Деймена человеком, видевшим слишком много боли, и вдруг поняла, что моя жизнь здесь, в этом мрачном, проклятом замке, обретает смысл, которого у неё не было даже в королевском дворце.

Я больше не была просто пленницей, которую держат взаперти и используют для лечения, — я была лекарством, и это лекарство работало, я видела это по его лицу, по его шрамам, по его глазам, которые становились светлее с каждым днём, и от этого осознания внутри меня разливалось такое тепло, которое не могли прогнать ни холодные камни, ни промозглый ветер Шиммерита.

Я подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и посмотрела на луну, которая висела низко над горизонтом, заливая сад серебристым, призрачным светом, и думала о том, что мир не чёрно-белый, каким я видела его раньше, в своей наивной, глупой вере в справедливость и всеобщую любовь. Я думала о Морвен, которая предала меня из зависти, о принце, который отказался от меня из трусости, и о Деймене, которого никто не предавал — его просто выбросили, как ненужную вещь, когда он перестал быть полезным.