Книга Трусы на люстре, или И смех, и грех, страница 52 – Елена Амеличева

Нет.

Нет-нет-нет.

Я рванулась сесть, но тут же рухнула обратно.

— Лежи, дура, - раздался грубый женский голос.

Я повернула голову. У печки, на табурете, сидела старуха. Маленькая, сухая, с носом-крючком и лицом, будто его вырезали тупым ножом из старой яблочной кожуры. Она чистила картошку и смотрела на меня без всякого сочувствия.

— Где я? - прошептала я.

— Там, где тебя пока не убили, - отрезала старуха. - И радуйся. Другие бы за такое спасибо сказали, а ты рожу кривишь.

— Что... что со мной?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Выскребли из тебя то, что не нужно было тем, кто тебя сюда привез, - сказала буднично, будто речь шла о сорняках на грядке. - Да не смотри так. Жить будешь. Если не сдохнешь от глупости.

Мир качнулся. Я уставилась в потолок. Потом на свои руки. Потом снова в потолок. Ребенка... не было. Даже не знаю, что я почувствовала первым. Горе? Нет. Скорее ужас. Глухой, черный ужас от того, как легко оказалось отнять у меня хоть что-то. Одним движением. Без спроса. Без жалости.

— Кто? - спросила я. И голос мой прозвучал так, будто я глотала стекло.

— Кто-кто. Люди той леди, что тебя забрала. Сказали, нужен был не приплод, а твоя пригодность. Вот и почистили.

Я закрыла глаза. Значит, женщина из белой кареты не была спасением. Конечно. А я, дура, поехала с ней. Как последняя идиотка.

Старуха шумно фыркнула, будто подслушала мои мысли.

— Не ты первая, не ты последняя. На таких, как вы, весь мир наживается. На красивых, голодных и глупых. Слишком часто это одно лицо.

Я открыла глаза. Очень медленно. Повернула голову.

— Зачем вы мне это говорите?

— А затем, что жалеть тебя некогда, а злиться тебе полезно. Злость лечит лучше слез.

Нечего сказать. У старухи, видимо, была своя система исцеления. Грубая. Но работающая.

— Где я? - повторила я.

— В доме на окраине. За старым рыбным рядом. Тут тебя держат, пока не оклемаешься.

— Зачем?

Старуха пожала плечами.

— Потом повезут дальше. Куда - не знаю. Мне не докладывают. Мое дело - швы смотреть и кормить, чтобы не окочурилась раньше времени.

Я сглотнула. Потом спросила:

— Та женщина... кто она?

На этот раз старуха не ответила сразу. Закончила чистить картофелину, положила ее в миску и только потом буркнула:

— Не по твоим зубам вопрос. Но если очень надо знать - змея она. Из высоких. Не нашего круга. Таким деньги, люди и дети - все одно. Расходный материал.

Я смотрела в ее морщинистое лицо и чувствовала, как внутри вместо слез медленно встает что-то другое. Не боль. Не жалость к себе. Ненависть. Тихая. Чистая. Холодная. Хорошо. Очень хорошо. Потому что ревущих дур легко ломают. А вот злых... злых еще надо удержать.

— Пить, - сказала я.

Старуха одобрительно хмыкнула.

— Вот. Это уже разговор.

Она принесла мне кружку с каким-то отвратительно горьким отваром. Я выпила. Не морщась. Из принципа. Потом лежала и смотрела в окно. Там был серый двор, мокрый забор и кусок неба. Совсем маленький. Но живой. Я вдруг очень ясно поняла одну вещь.

Никто меня спасать не придет. Ни Атамир. Ни Родерик. Ни та женщина с обещанием всех желаний. Ни бог. Ни черт.

Значит, спасать себя придется самой.

И, может быть, хотя бы один раз в жизни сделать не то, что выгодно. А то, что правильно.

Под вечер старуха, уже убирая миски, вдруг сказала: