Книга Змеелов, страница 147 – Даха Тараторина

Обычно трусливый Дан оборонял старую бабку с вилами наперевес.

— Ну?! Ходи! Ходи ко мне! Всех положу!

Его теснили к стене сарая, а Лая из-за его спины сыпала проклятиями да швыряла в недругов то поленцем, то камнем – что попадётся. Одному угодила в бровь – руда залила половину бородатого лица, скрытого предрассветной тьмой. Лиходей страшно взвыл и кинулся вперёд, играючи вывернул вилы из Дановой руки. Р-р-раз! И нет парня. Лишь безвольная туша раскинулась под ногами чужака.

— Матушка жаба! Матушка! Услы-ы-ы-ышь! – заголосила старуха.

Упала на колени, принялась баюкать любимого внучка. Никогда боле не попросит Дан оладушков, никогда не скривится, отпробовав киселька, коли тот недостаточно сладок.

А разбойникам что? Отпихнули бабку и ринулись дальше – по засеянным огородам, по пушистым грядкам, по сочной зелени, по искорёженным телам яровчан, не успевших или не пожелавших покидать свои дома. Как быть?! Куда бежать?! И все, от мала до велика, бежали к дому старосты. Кто от страха и не разбирая дороги, кто трезво рассудив, что в большом доме и стены крепче. Авось сдюжат, отобьются всем миром! Со всеми вместе, защищая жену с сыном, бежал и Василёк. Бежал, самую малость медля, чтобы Звенигласка со спелёнутым Соколком не отстала и не оступилась, бежал, тщетно защищая тех, с кем плечо к плечу рос и рыбачил, бежал, размахивая острым крюком на цепи, каким притягивали друг к дружке лодки при надобности. А Петро, самый пугливый в отряде разбойников, мог бы поклясться, что глаза рыжего парня светились страшным изумрудным светом в темноте.

Ирга не застала битву. Она дошла до деревни позже, когда бой уже отхлынул от берега и поутих. Кто-то из душегубов, ослушавшись приказа, ворошил лари, теперь уже ничейные, выворачивал их узорчатое нутро, топтал бисерные пояса и выковыривал, как рыбьи глаза, монетки и камни, показавшиеся драгоценными. Те же, кто явился не наживы ради, а веселья для, вместе с командиром стерегли запертые на засов ворота в дом Первака. Могли, конечно, и так поджечь двор – пустить стрелу с промасленной тряпицей; могли и ворота вышибить, найдись бревно потолще. Но медлили, дожидаясь остальных, хозяйничающих в избах. Яровчане же – скулящие бабы, напуганные дети и мужики… те, кого не положили сразу – дрожали внутри и возносили молитву матушке Жабе. Авось убережёт!

Тот из разбойников, что носил меч богаче прочих и алый плащ с золотой пряжкой, стукнул рукоятью в ворота.

— Эй, староста! Что сидишь? Разве так хороший хозяин гостей встречает?

— Хорошему гостю хороший хозяин рад, – был ответ. Отвечала Шулла. – А тех, кто оружным явился, старая жаба сама со спины стряхнёт!

— Да, староста, – разочарованно протянул разбойник. Он носил имя Пан. – Передали мне, что в твоём доме баба верховодит, да не хотел я верить.

Петро зашептал что-то на ухо командиру, тот деловито кивнул.

— Вот что. Сроку вам до рассвета. Либо ворота откроете да встретите нас достойно, либо, уж не обессудь, гости сами войдут да возьмут, что пожелают. – И добавил вполголоса, чтобы только свои слышали: – Хотя что так, что эдак, головы не сносишь.

Разбойники захохотали, а в ответ на их смех из-за ворот донёсся плач Соколка.

Вот что увидала Ирга.

Но увидала всё это колдовка странно: не своими, а глазами десятков гибких и быстрых существ, замерших в траве, спрятавшихся в сырых тенях – змеиными глазами. А гадюк в Гадючьем яре жило немало… Лишь благодаря им, тихим и внимательным, пересекла она деревню, ни разу не попавшись чужакам, и добралась до старостиного двора. Подкралась с той стороны, где стоял глухой тын, подпёртый трясиной. Здесь, дабы добыча не утекла, тоже устроились двое – мужики рослые, крепкие, но скучающие. Командира они побаивались и приказам его следовали, но всего больше жалели, что не делят добро с товарищами вместе, а мокнут здесь, лишённые развлечений. Что же, колдовка не так давно четверых положила. Уж с двумя как-нибудь справится.