Книга Змеелов, страница 134 – Даха Тараторина

Как и во всяком небольшом селении, в Гадючьем яре на поминки старались собраться всем миром. А поразмыслив, иначе как гибелью пропажу купцов никто объяснить не мог: исчезли все пятеро, разом. Побросали вещи и, главное, корабль с товарами. День-другой мужиков поискали, даже пускали собак. Но те, словно сговорившись, вели к стороне двора, где стояло пепелище от бани, и принимались скулить. Старая Лая, поддавшись любопытству, что родилось вперёд неё, раскидала угли и нашла погнутые железные обереги. Такие, каких на жабьем острове не водилось, – для лихой удачи, счастья в битве и чтобы Хозяйка Тени слепла. Первак, конечно, строго-настрого запретил рассказывать об том, но уже к вечеру новость знал весь жабий остров. Пришлось старосте сочинять, мол, перебрали дорогие гости с брагой, угорели в баньке, а там и красный петух не дремал, сам выскочил. Поверили немногие, да оно и врал Первак плохо. Однако же помины назначили. К тому ж, от торгашей осталась уйма добра, и у каждого из яровчан хоть раз, а проскользнула нехорошая мысль: надо же поделить! Ждали, что скажет староста, а того важнее – Шулла.

Поминать чужаков там же, где спишь, детей родишь и хлеб печёшь – последнее дело. Потому собрались за околицей. На траве расстелили большое белое полотно, на него ставили кушанья. Принесли кто чем богат: кузнец с Залавой, уже обручившиеся, сыру и творога. Им, к свадебке готовящимся, жадничать никак не можно. Старая Лая, бурча, что ныне молодёжь не ведает, что важно, что нет, сварила пророщенные зёрна пшеницы с ягодами – кушанье для мёртвых, не для живых. Староста… то есть, жена его, конечно, напекла пирогов, а Первак всё проверял, чтобы лежали румяными бочками наружу – заглядение! Прочий люд, кто не желал хвастать, стыдился, что достатка в доме нет, или просто пожадничал, ставил кушания сразу в лукошках и корзинках, прикрытые. Их достанут позже, не разбирая, где чьё, но обсуждать и гадать, кто всех меньше потратился, будут ещё долго. Корзина Ирги тоже стояла на полотне. В ней, плотно завёрнутое в листья и присыпанное опилками, ждало своего часа особое угощение.

Старухи причитали, разминая голоса: скоро им предстояло исполнить плакальную. Лая нет-нет, а доставала из рукава флягу и прикладывалась к горлышку, и тогда товарки принимались голосить вдвое старательнее в ожидании своей очереди.

— Здравствуй, Ирга!

— И тебе не хворать. Язык как? Зажил?

Залава, долго мявшаяся и рассуждавшая, подходить ли к колдовке, тут же пожалела о содеянном, но деваться было некуда.

— Не болит, тебе за то спасибо.

— И за то, что заболел – тоже, – фыркнула рыжуха.

Залава открыла было рот – привычно обозвать ершистого кукушонка, но захлопнула его.

«Это перестарка Иргу хулить было можно, с колдовкой связываться боится», – подумала рыжуха.

Однако же ошиблась. С другим подошла Залава.

— Я прежде много дурного о тебе говорила, – низко склонила голову она. – Немудрено, что теперь ты от меня только зла ждёшь.

Ирга задрала нос.

— Ничего я от тебя не жду. Вот ещё!

На это Залава не ответила тоже. Теперь-то ей ведомо, что такое типун на языке!

— Поделом мне. Но, когда беда случилось, ты ни меня, ни Буяна не бросила. И за то я век тебе благодарна буду!

Залава отошла на шажок, чтобы все разглядели, что делает, и низко поклонилась.