Книга Стужа, страница 37 – Даха Тараторина

— Ты ведь не исчезнешь?

Глаза Стужи заволокло пеленой, она и расслышала-то не сразу. А как расслышала, прижалась к его нагой груди так, что удары двух сердец зазвучали единым складным ритмом.

— Нет…

Мороз жестко сжал волосы на ее затылке, заставил отклонить голову и посмотреть ему в глаза.

— Я запрещаю тебе исчезать, – отчеканил он. – Это мой приказ. И запрещаю говорить с кем бы то ни было, если меня нет рядом.

— Пусти! Больно.

Спохватившись, он выпустил ее, зацеловал, смывая боль.

— Прости.

Разморенная теплом и нежностью, Стужа кивнула и положила голову ему на плечо. Горячие ладони еще долго скользили по ее спине, по животу, по коленям. Так долго, что девица успела задремать. Мороз не стал будить ее. Осторожно поднял на руки и уложил туда, где обыкновенно спал сам. Направился было к лавке, но Стужа подняла от подушек сонное лицо:

— Ты уходишь?

— Здесь я.

— А если… – Взгляд метнулся к темному провалу окна, и она попросила: – Останься. Здесь и для двоих места довольно…

Мороз погасил лучины и лег с нею рядом, все силы потратив на то, чтобы не закричать от счастья.

Зимнее утро долгое, темное да холодное. За окном не видно ни зги, а уже надобно подниматься. Заместо скотины у Мороза были волчья стая да зайцы с белками, и за ними он следил сам. Дальше следовало обойти владения, проверить, надежно ли укрыта земля белым саваном, укутать голые деревья снегом от вездесущего ветра. Шаловливые нечистики все норовили озорничать не в срок, и за их сном Мороз следил тоже. Раз в месяц набивал он тучи порошей, чтобы опосля они рассыпали ее по окрестным деревням, напоминая о Морозовой власти. Словом, дел вне избы было поболе, чем внутри. Но Стужа, по вживленной под кожу привычке, подымалась всегда первой да собирала господину узелок, чтобы за день в лесу не мучился голодом. После снова забиралась на лавку и прикидывалась спящей, пока хозяин не выйдет за порог, – так Стужа робела пред ним, грозным Морозом.

Но нынче утро было иным. Девица, почти что нагая, в спущенной до пояса рубахе, с задранной поневой, льнула к Морозу всем телом – грелась и его грела, сама того не понимая. Потому всего меньше колдуну хотелось покидать постель. Снаружи равнодушная зима, а в избе Стужа. И как знать, чего захочет она, пробудившись. Ну как не испугается сотворенного ночью, а опять потянется за поцелуем? Уж он бы ее уважил!

Мороз накрыл ладонью трепетную грудь, не желая будить, но втайне надеясь, что невеста сама проснется. Губами коснулся молочной кожи, маленько прикусил. Тело, молодое, горячее, мигом отозвалось, но усталость после колдовской пляски оказалась слишком велика. Стужа сморщила нос и повернулась на другой бок, а Мороз, пообещав себе, что по возвращении не выпустит девку из объятий, хоть она проси, вздохнул и вылез из-под одеяла.

Во дворе он взбодрил тело, омывшись свежевыпавшим снегом.

— Эт-та еще… – Мороз умолк на полуслове: углядел свое отражение в льдине окна и не сразу узнал. Присмотрелся, почесал подбородок с темной щетиной, протянул: – Да-а-а, неплох.

И про себя добавил: «Постарел и исхудал, но все же не стыдно девицу приласкать». Сколько времени минуло с тех пор, как Сизый лес стал ему тюрьмой? Уж и не одно поколение селян сменилось. Мороз не считал. К чему считать, коли ждать нечего? Год за годом одно и то же, год за годом клятый холод и одиночество. Иногда, если дела были плохи, к нему отправляли невест. Девки, красивые, полные, румяные, угасали, едва успевая пересечь границу. Ничего не оставалось от них: холодела кровь, пропадал пламень из очей, смерзались губы… Но Стужа… Стужа была иной. Не отступила перед проклятием Сизого леса, не убоялась зимнего господина, не… не остыла. И теперь уж Мороз не позволит, чтобы с нею случилась беда. Только бы она дотянула до весны…