Книга Стужа, страница 23 – Даха Тараторина

Тень той ночью так и не явилась.

Когда следующим утром Стужа пробудилась, Мороза в избе уже не было. Не было и связней^[27], что оставила она на лавке подле мохнаток.

— Взял… – сама себе не веря, прошептала девка и отчего-то улыбнулась.

После пережитого страшно было не то что двор пересечь, а и на крыльцо выскочить. Потому весь день Стужа суетилась по хозяйству: выскоблила стол, почистила печь, сготовила снеди наперед. Но, памятуя о злой шутке ларца, все думала, как бы отплатить ему за обиду. Чем-то не угодил Морозу диковинный наряд, но чем именно – он навряд расскажет. А вот ларец знал, иначе не подсунул бы платье без просьбы.

Много чудес было в Морозовой избе. Стужа уж привыкла к синему хладному пламени, льдинам в окнах заместо бычьих пузырей или слюды, снегу, что сыпался из метелки, перины, а то и прямо с потолка. Над волшебным посохом ночами вились маленькие белые смерчи, а на полу, покрывающемся порошей в предутренний час, то и дело появлялись беспятые следы и росчерки крыльев. Но все эти чудеса существовали сами по себе, как полевые цветы или забор. Ларец же был живым. То и дело девка чуяла недобрый изучающий взгляд в спину, но, когда оборачивалась, ларец стоял недвижим, а серебряная крышка его переливалась в голубоватом свете. Что же, нынче ей это на руку. Коли диковинка живая, то с ней и договориться можно. Или пригрозить…

От колдовского пламени толку чуть, а вот настоящий огонь бы сгодился. Пришлось обыскать всю избу, но кремнем девка разжилась, а ледяные ножи Мороза были крепче стали. Воровато озираясь, Стужа набрала во дворе тонких веток, попросив прощения у единственной березки, отщипнула малость коры, сложила розжиг в горшок и принялась высекать искры.

Когда золотые мухи пролетали мимо и падали на стол, тот шипел и плавился. Ох, спасибо хозяин не скажет! Учует дым, увидит талые следы, как пить дать всю кровь до капли выпьет! Но Стужу то не волновало. Она злилась: на себя, на господина Сизого леса, на ларец этот проклятый. Неужто так ей и сидеть до весны, боясь голову поднять? А потом, коли в самом деле воротится в Смородину, точно так же, как перед Морозом, робеть перед отцом? Терпеть издевки односельчан, мачеху, что скупится на ласковое слово? Нанушка-то весной уже с животом ходить станет и скоро про Стужу позабудет вовсе.

— Давай же, – бормотала девка, ударяя ножом по кремню. – Гори, гори ясно!

Наконец тонкая серая нить протянулась из горшка к потолку. Стужа подложила бересту и подула – крошечный рыжий язычок слизнул лакомство да осмелел. Еще малость – и вот уже пляшет в горшке настоящий пламень, а ледяные стенки посудины плачут прозрачными слезами. Не тратя времени попусту, девка подхватила горшок, распахнула ларец и поставила очажок внутрь. Захлопнула крышку – ровно челюсти лязгнули! И села поверх.

Ох, что будет, если она ошиблась! Мороз и без того зол, а учини дуреха пожар, вовсе со свету сживет… Но Стужа не ошиблась. Наперво из ларца во все стороны повалил дым. Опосля сундук заходил ходуном, чая сбросить нахалку и выплюнуть раскаленное угощение.

— Что, не нравится? – восторжествовала Стужа. – А вольнó было надо мной шутить!

Ларец заметался по избе, но Стужа оседлала его, до боли вцепившись в резные бока.

— Слушайся, не то худо будет! Ну-ка стой! Стой, сказала!