Книга Любовь или расчёт, страница 27 – Мари Лав

Олеся подняла на него глаза. Взгляд у неё был такой, что у него сжалось сердце. Взгляд побитой собаки — виноватый, затравленный, умоляющий о пощаде.

— Ну что же ты молчишь? — тихо сказал он. — Или тебе тоже было так просто удобнее? На время? Пока он не объявился?

Она вздрогнула, как от пощёчины.

— Не говори так, — прошептала она. — Мне было хорошо с тобой…

— Хорошо?! — перебил он. — Хорошо и люблю — это очень разные понятия, Олеся. Удобство и любовь — не одно и то же.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала. Закрыла. Сжала губы.

— Ты меня никогда не любила, — сказал Антон. Не спросил — утвердил. — Просто искала, как удобнее, чтоб жилось легче. Сначала я был запасным аэродромом, пока твой бывший не определится. А теперь, когда он решил вернуться, ты не знаешь, что делать. Потому что я — надёжный, спокойный, предсказуемый, но не богатый. А он — яркий, богатый, с положением. И ты мечешься, потому что хочешь и то, и это.

— Неправда, — сказала Олеся, но голос её дрожал.

— Правда, — отрезал Антон. — И знаешь что? Значит, вы со своим бывшим стоите друг друга. Одного поля ягоды. Оба ищете выгоду, оба не знаете, чего хотите на самом деле.

Она всхлипнула, закрыла лицо руками.

— Я рад, что всё открылось сейчас, — продолжил Антон, и голос его стал твёрдым, как сталь. — Не дай бог жить с человеком без любви. Удобства и выгода когда-нибудь могут закончиться. Только любовь бесконечна.

Он повернулся к двери.

— Антон, подожди… — она шагнула к нему, протянула руку.

Он остановился. Обернулся. Посмотрел на неё — на её заплаканное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые тянулись к нему. И понял, что больше ничего не чувствует. Только пустоту. Только холод.

— Прощай, Олеся, — сказал он.

И вышел.

Дверь за ним хлопнула так, что задребезжали стёкла в старых деревянных рамах.

Антон спустился по лестнице, вышел на улицу. Осенний ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Он пошёл к машине, сел за руль, завёл двигатель. Руки дрожали — не от холода. Он сжал руль так, что побелели костяшки.

В голове было пусто. Обычно в таких ситуациях он начинал анализировать — раскладывать по полочкам, искать причины и следствия. Сейчас — ничего. Только глухая, давящая тишина.

Он выехал со двора, поехал по ночным улицам. Город спал, фонари размазывали жёлтый свет по мокрому асфальту. Антон не знал, куда едет. Не к себе — там было пусто. Не к друзьям — сейчас он не хотел никого видеть. Он просто ехал, сжимая руль, и думал об одном:

«Почему я не удивлён?»

Потому что, наверное, подсознательно он знал. Знал с самого начала, когда она пропадала, отменяла встречи, не приглашала к себе. Знал, когда она призналась про Митю, но всё равно что-то не договаривала. Знал, когда в последние две недели она снова стала странной, отстранённой, чужой.

Он просто не хотел себе в этом признаваться. Потому что любил. Потому что думал, что его любовь победит. Потому что верил, что если быть честным, открытым, надёжным — это оценят.

Не оценили.

Он остановил машину на набережной. Вышел, опёрся о капот, смотрел на тёмную воду. Ветер трепал волосы, бросал в лицо колючие брызги. Где-то за рекой горели окна многоэтажек — сотни жизней, сотни историй. И ни одной похожей на его.

Он достал из кармана коробочку с кольцом. Открыл. Голубой топаз блеснул в свете уличного фонаря — холодный, красивый, никому не нужный.