Книга Любовь или расчёт, страница 22 – Мари Лав

Закат над парком разгорался оранжевым, и на душе было так спокойно, как не было много лет.

Дежавю

Всё шло хорошо. Лучше, чем Антон мог себе представить.

Они жили фактически вместе — он ночевал у Олеси почти каждый день, его вещи постепенно перекочёвывали из его холостяцкой квартиры в её дом. Не торжественно, не с переездом и коробками — просто однажды он понял, что у него нет чистых носков в машине, потому что все они лежат в ящике комода в спальне Олеси. А его любимая кофеварка заняла почётное место на её кухне рядом с чайником для травяного чая.

Митя привык к нему. Не сразу, не за один день — но привык. Теперь при виде Антона мальчик не прятался за мамину юбку, а тянул руки — «дя! дя!». Антон так и не понял, означает ли это «дядя» или «дай», но каждый раз, когда слышал этот звук, внутри разливалось тепло. Он брал Митю на руки, подбрасывал до потолка, и мальчик визжал от восторга, а Олеся смотрела на них и улыбалась — той самой улыбкой, от которой у Антона замирало сердце.

Он любил её. Он понял это окончательно и бесповоротно где-то в середине ноября, когда они втроём ходили в парк кормить уток, и Митя впервые сказал «дя» именно ему, а не просто в пространство. Антон тогда поймал себя на мысли, что не представляет своей жизни без этого мальчика с вечно перепачканной кашей физиономией и без этой женщины, которая пьёт травяной чай и называет его «скучным аналитиком».

Идея пришла неожиданно. Он сидел на работе, закрывал очередной отчёт, и вдруг — посреди цифр и графиков — понял, что хочет, чтобы Олеся стала его женой. Не «пожить вместе», не «посмотрим, как пойдёт». А по-настоящему. С кольцом, с ЗАГСом, с общей фамилией. Чтобы Митя — этот светловолосый мальчик с серо-зелёными глазами — стал его сыном. Не официально, не по бумажке, а по жизни. Но и по бумажке тоже.

Он не сказал ей сразу. Решил, что такой шаг требует подготовки. Не в смысле «накопить на кольцо» — деньги у него были. В смысле — выбрать правильный момент, правильные слова, чтобы не спугнуть, не сделать больно, не наломать дров. Он знал, что Олеся боится. Боится, что он уйдёт. Боится, что он передумает. Боится, что она — обуза. И если он сделает предложение слишком рано, она может подумать, что он делает это из жалости. Или из чувства долга. Или потому что «так надо».

«Нет, — решил он. — Я сделаю это, когда она будет готова. Когда сама перестанет бояться».

Он присматривал кольцо. Заходил в ювелирные магазины, смотрел, примерял в уме — не на свою руку, конечно, а на её тонкие пальцы с короткими ногтями и старым шрамом на большом пальце. Он знал, что она не любит вычурное. Не любит бриллианты — «это пыль, которой придали форму». Не любит жёлтое золото — «слишком кричаще». Он выбрал платину. Простое, тонкое кольцо с маленьким, почти незаметным камнем — голубым топазом, цветом её глаз. Спрятал коробочку в карман куртки и ждал подходящего момента.

А потом всё пошло не так.

Первое предупреждение случилось во вторник.

Они договорились, что Антон заберёт Олесю из мастерской в семь, они заедут в супермаркет и проведут вечер дома. Митя должен был спать у бабушки — Олесина мама взяла внука на ночь, чтобы они могли побыть вдвоём.

Антон приехал в семь. Магазин был закрыт. На дверях висела табличка «Закрыто по техническим причинам». Он позвонил Олесе — гудки. Написал — прочитала, не ответила. Просидел в машине двадцать минут, потом поехал к ней домой. Окна были тёмными. Он позвонил в дверь — никто не открыл. Позвонил её маме — та ответила сонным голосом: