Книга Они придут, страница 89 – Альбина Нурисламова

— Знаю, хватит!

— Лежит в беспамятстве, а рядом — ребенок. Девочка. Примерно годик ей — столько, сколько было погибшей. И выглядит точно так, один в один, только словно бы поблекшая, выцветшая копия. Бледненькая, тощенькая. — Елизавета Ивановна посмотрела на меня. — Так ты и появилась. Непонятно, откуда. Лена кое-как накарябала записку, что это Танечка, дочка, ее надо беречь, первые годы жизни самые опасные.

Вот почему бабушка сказала, что мать меня защищает!

— Нина как-то выправила ребенку документы, она, говорю же, с большими связями была. Квартиру, которую молодым купила, продала, стала с дочерью и внучкой жить в этом доме. Узнавала потихоньку, не пропадал ли у кого ребенок, хотя уверена была: нет. И похожа ты была на покойную малышку, и… И уверена была Нина, что вовсе ты не человечье дитя! Тяжело ей было. Люди, конечно, ничего наверняка знать не могли, официальная версия — удочерили девочку. Но догадки были, слухи ходили по городу, многие боялись. Потому и в школу тебя не отдавали, и… — Соседка махнула рукой. — Сама знаешь.

— Бабушка меня ненавидела, — прошептала я.

— Она дочь свою единственную любила — вот что! Ради нее на всё была готова. Даже терпеть в доме существо, которое боялась. Дверь в свою комнату запирала, смотреть не могла на мерзкую копию любимой покойной внучки.

— Поэтому и отослала меня подальше, как только мама умерла, — горько проговорила я, — и не навестила ни разу.

Соседка вздохнула.

— Потом, к старости, Нина помягчела к тебе. Говорила, не делаешь зла никому, не виновата ты ни в чем. Ведь и не знаешь, как на свет появилась, страдаешь. Дом вот тебе оставила. Человек как человек, говорила, только…

Елизавета Ивановна умолкла и поглядела в окно. Стемнело, и я поняла: ей страшно, неловко оставаться наедине со мной во мраке.

«Человек как человек». Но все равно я не человек на самом-то деле!

А кто тогда?

Соседка встала и пошла к двери. Она выполнила просьбу бабушки, поведала правду. Только не сказала, что мне делать с этим знанием.

Я не стала ее останавливать, пусть идет.

Какая ирония, верно? Я всю жизнь полагала, что моя родня — чудовища, ведьмы или сумасшедшие. А в итоге оказалось, что городское пугало, кошмарный монстр — это я сама.

Я стояла посреди темного дома, в котором выросла, и не могла понять, как жить дальше.

И применимо ли вообще ко мне это слово — жить?

Таня закрыла книгу и потерла глаза. Читать не хотелось, она пробегала взглядом по строчкам, но не понимала смысла, приходилось перечитывать каждый абзац еще и еще. К чему мучиться?

Спать не хотелось тоже, хотя уже глубокая ночь — часы на стене показывали половину второго. Девушка поискала чашку с чаем, вроде бы ставила ее на стол, но чашки не было. Ладно, чай бы все равно уже остыл, если б и был. Таня вздохнула, вытащила из стаканчика карандаш, повертела и поставила на место.

Надо отвлечься, занять себя чем-то, но ничего не приходило на ум. Она нервничала. Ладно, ни к чему подбирать слова, перед собой притворяться — ей было страшно.

Таня впервые осталась на ночное дежурство в этой больнице. И место новое, и сразу ночная смена. Казалось бы, ничего делать особенно и не нужно: следи, чтобы у больных все было в порядке.

Но все было неправильно, а это место попросту жуткое!