Книга Они придут, страница 49 – Альбина Нурисламова

Лиза слушала, думая, что у Саши даже голос изменился: невыразительный стал, глухой, безжизненный.

— Написала объявления, но особо не надеялась, что купят. Однако покупателей на удивление много оказалось, — продолжала Саша. — И сервиз купили, и лампу. А потом пришла она. Та женщина. Знаешь, безликая, серая, как моль. Бывают такие люди, смотришь на них — вроде и видишь, а через минуту вспомнить не можешь, как они выглядят. Сумочка из дешевого кожзама, пальтишко стандартного покроя, шапка волосы скрывает, лицо — как стертая монета, зубы только запомнила — мелкие, мышиные. Она сказала, что ищет платье для дочери, и ей понравилось то, которое я продаю.

Саша запнулась, снова схватилась за чашку, как за спасательный круг.

— Покупательница имела в виду сиреневое платье, я его на выпускной в универе покупала. Помнишь? Шелк, открытые плечи, мама на него ползарплаты угробила. Тогда казалось — шикарное, а теперь смотришь — китч, безвкусица. Один раз покрасовалась в нем — и всё, висит на вешалке. А той женщине зачем-то понадобилось. Схватила его так, будто это не старая тряпка, которая давно из моды вышла, а прямо вещица от-кутюр. И туфли белые забрала. Они жутко неудобные, хотя и дорогущие были, но в них только сидеть и можно. К платью подходят, но я честно предупредила: ходить в них трудно. А тетка эта поглядела на меня и улыбнулась. Это, говорит, неважно, никакого значения не имеет. Я немножко удивилась, думаю, вот так забота о дочери, но не мое же дело, верно?

Лиза неуверенно кивнула. Саша этого даже не заметила, она словно бы и обращалась-то не к подруге, а к себе самой.

— Женщина деньги отдала и спрашивает, мол, а не продаю ли я заодно и украшения какие-нибудь, может, есть подходящие? А я так-то бусы продавала, пару браслетов, сережки. Показала ей. Она взяла серебряный браслет и серьги, комплект с аметистами. Камушки фиолетовые, говорит, хорошо к платью. Заплатила, сколько я просила, торговаться не стала, отдала деньги и ушла. Я, дура, еще порадовалась, что за один раз сразу столько всего продать умудрилась.

Саша замолчала и пару минут сидела, задумавшись.

Лиза ела пирожное — вкусно было, да и кофе отличный. Саша к еде не притронулась.

— Началось все дня через три, не сразу. Я поначалу и не связала это с той теткой. Думала, усталость накопилась, стресс. Вечно же во всём эти вещи виним, да?

И часто мы правы, в этом дело, подумалось Лизе.

— Чувствовала себя разбитой. Утром проснусь — уже устала, с кровати себя стащу с трудом, умоюсь, на работу идти сил нет. Аппетит пропал. На что ни посмотрю — от всего воротит. У еды будто вкус другой стал. Яичница кажется приторной, суп горчит, от сладостей тухляком тянет. И голова вечно тяжелая, мутная, соображаю плохо. Пошла к терапевту, анализы сдала, обследовалась. Все в порядке, доктор говорит, и тоже про стресс вещает. Только я уже догадалась: не в нем дело. Мне сон стал сниться. Боюсь спать ложиться.

— Что за сон?

— Всегда одно и то же. Темное, тесное пространство. Я лежу и не могу пошевелиться. Вот буквально ни голову повернуть, ни ногу согнуть, ни руку поднять. Как будто связанная. Темно, не видно ничего. Пахнет сырой землей. Я откуда-то знаю, что на мне то самое сиреневое платье, ткань липнет к коже, как мокрые бинты. И туфли те самые на ногах, жмут страшно, мне больно, хочется сбросить их, а никак. Потом я слышу стук. Тяжелые, глухие удары. Все громче, все чаще, и мне с каждой секундой все труднее дышать. Я открываю рот, хочу закричать — и понимаю, что рот забит песком. Просыпаюсь вся мокрая, трясусь, мне и жарко, и холодно одновременно. Успокоюсь кое-как, засну — и все по новой.