Книга Ловелас. Том 4, страница 7 – Илья Взоров

Двое бомжей — тощих, неотличимо однотипных, в одинаково замызганных пальто, с одинаково красными от мороза и портвейна лицами — спали в обнимку на дальней лавке, и я не сразу понял, кто из них кому брат, а кто, может, любовник. Третий, толстый в съехавшем набок галстуке, сидел в углу и тихо шмыгал разбитым носом — судя по обрывкам бормотания, его взяли за драку в баре, и теперь он мысленно сочинял оправдательную речь для жены. Четвёртый, молодой белый парень лет двадцати в рабочем комбинезоне, сидел прямо на полу, прислонившись спиной к стене, и напевал что-то рождественское — без слов, на мотив, в котором я узнал «О, святую ночь». Интересно, а Джингл белс уже написана? Я так то я ее могу даже спеть…

Голос у него был неожиданно красивый, низкий, бархатный.

— Сочельник в каталажке встречаешь? — спросил я его, опускаясь на свободную лавку.

Парень открыл один глаз, посмотрел на меня, оценивающе, без злобы, и снова закрыл.

— У таких, как я, он всегда тут проходит, — ответил он тихо. — Первый раз, красавчик?

— Ага.

— Первоход, — резюмировал он и продолжил свой беззвучный гимн.

Часы на стене коридора, видимые через прутья решётки, показывали без четверти полдень. До Рождества оставалось двенадцать часов. И потянулись они в невыносимой скуке.

Сначала увели бомжей. Потом забрали ноющего толстячка. И почти сразу певца. Остался я один.

Я не спал. Ровно в полночь где-то далеко, сквозь два этажа казённых перекрытий, донёсся слабый удар колокола — кажется, с близлежащей пресвитерианской церкви. Где-то в Лос-Анджелесе сейчас зажигались огни на ёлках, открывались подарки, целовались под омелой. Сотрудники Ловеласа тоже поздравляли друг друга. Я старался не думать о зайках, о Китти… Зачем себя мучать? Думал о несравненной Мэрилин. Ну и чуть-чуть о Мэй. Интересно, получится у нас с ней еще разок? С этой мыслью я закрыл глаза и уснул.

* * *

Утром, в семь, без какой-либо торжественности и почти без слов, в камеру вошли двое в форме окружного шерифа — в тёмно-зелёных кителях с золотистыми звёздами шерифа графства Лос-Анджелес, с наплечными ремнями и кобурами. Меня вывели в коридор, на запястьях защёлкнули свежие наручники — на сей раз спереди. В тех же сорочке и брюках, в которых меня брали, в том же помятом за ночь смокинге, без галстука, без ремня, без запонок, с осунувшейся за ночь физиономией и щетиной, — я был выведен из «дивизиона Голливуд» через парадный выход.

И оказался прямо в эпицентре.

На крыльце, перед чугунными ступенями, освещёнными утренним солнцем калифорнийского декабря, толпились журналисты. Их стало уже не четверо — десять или двенадцать плюс оцепление из копов. С блокнотами, с микрофонами на проводах, с громоздкими камерами наперевес. Посыпались вспышки, я даже прикрыл глаза.

Подобного приема я ожидал, успел обдумать свои действия — ни в коем случае нельзя на камеру закрываться руками. Особенно если руки в наручниках. Снимок «человек загораживается ладонью от объектива» в любой газете мира читается одинаково: «виновен, и сам это знает, ему стыдно». А вот «человек идёт сквозь толпу прямо, с поднятой головой и улыбкой» — это уже совсем другая картинка. Это картинка «травля невиновного», «политический заказ», «давление на свободу слова». Через сутки эту картинку начнут перепечатывать всё те же издания, которые сейчас её снимают, только с другими подписями.