Книга Ловелас. Том 4, страница 64 – Илья Взоров

Мэрилин рядом со мной издала тихий, восторженный, очень детский «ах».

— ит, ты это видишь? Мне кажется, самое волшебное, что со мной!

— Год только начался, самое волшебное еще впереди.

Прозвучало это двусмысленно.

Хэлмс заложил пологий вираж вправо, и мы пошли на запад. В наушниках раздалось его «выходим к океану». И через минуту — действительно — под нами кончилась цивилизация, началась другая, особенная темнота: Тихий океан. Чёрный, без рисунка, бесконечный. И только вдоль кромки — узкая, белая, неровно прерывистая полоска прибоя. Береговая линия Калифорнии в январскую ночь. Тонкая граница между огнями LA и космической чернотой воды.

Слева внизу проплыл пирс Санта-Моники с подсвеченным колесом обозрения — медленно крутящийся круг огней над чёрной водой. Я узнал его сразу. Дальше, к северу, — Малибу: цепочка маленьких частных особняков прямо у воды, окнами на океан, у каждого свой пирс. Свет в окнах горел не у всех — половина была в темноте, видимо, дома пустовали в это время года.

— У меня там, — сказала Мэрилин, тыча пальцем в стекло, — друг живёт. В Малибу. Известный режиссёр. Я к нему ездила прошлым летом купаться. Не догадаешься, кто.

— И не буду догадываться.

— А зря. Я бы похвасталась.

— Тогда говори.

— А теперь — не скажу. Ты наказан!

Мы рассмеялись оба.

Хэлмс довёл нас почти до Малибу, потом сделал плавный разворот в океан и пошёл обратно — но уже ближе к воде, метров на сто ниже. Под нами теперь шла белая лента прибоя. На пирсе Санта-Моники, когда мы зашли над ним второй раз, я разглядел даже отдельных людей внизу — кто-то стоял у колеса обозрения, кто-то шёл по дощатому настилу с собачкой на поводке.

И в этот момент «Сикорский» провалился.

Не сильно — но ощутимо. Метров на пятнадцать-двадцать вниз.

Мэрилин рядом со мной взвизгнула, вцепилась в правую руку.

— Кит! Кит! Мы падаем!

— Мэрилин, всё в порядке. Это воздушная яма.

— Нет! Мы па-да-ем! Кит! Я не хочу так умирать!

— Мы. Не. Падаем.

— Спокойно, ребята! — в наушниках прозвучал успокаивающий голос пилота — У нас это называется «воздушный карман». У пассажиров — «господи, мы сейчас разобьёмся».

Понятно. Воздушная яма, обычное дело над прибрежной линией, где тёплый калифорнийский воздух встречает холодное океанское течение, и в воздухе случаются вертикальные провалы.

Вертолёт действительно через несколько секунд выправился — лопасти ровно загудели снова, машина пошла в нормальной горизонтали.

Но Мэрилин уже не отцепилась.

Она прижималась ко мне всем телом — к правому боку, зрачки у нее сильно расширились, ротик приоткрылся. Я успокаивающе положил левую руку ей на колено.

Это была проба. Тест. И я понимал, что подобные жесты она считывает считывается за полсекунды. Ведь Мэрилин, между прочим, была профессионалом-актрисой высшей категории. У неё на любой мужской жест внутри был готовый каталог из тридцати возможных реакций, и она их перебирала со скоростью игрового автомата.

В этой ситуации у неё были варианты: — Резко скинуть. Означает жесткое «нет». Снять мою руку с колена. Вежливо. С улыбкой, чтоб не обидеть. Это было бы «нет, но может быть». — Накрыть мою руку своей, но при этом неуловимо приподнять её и положить чуть выше, на колено, без движения дальше. Это было бы «нравится, но не сегодня». — Просто оставить. Не реагировать. Сделать вид, что не заметила. Дать пройти десяти секундам, и вертолёту лететь дальше.