Книга Ловелас. Том 4, страница 46 – Илья Взоров

Он вот он находит единственного человека, который его слышит — чёрнокожую медиума-шарлатанку из Гарлема, которая всю жизнь дурила доверчивых клиенток. Она к своему ужасу, обнаруживает, что у неё дар по-настоящему. И через неё, через медиума, герой пытается достучаться до своей любимой. А по дороге — есть та знаменитая сцена, ради которой полстраны пойдёт в кинотеатры: вечером, у гончарного круга, художница лепит из мокрой глины, и герой-привидение садится сзади, обнимает её за плечи, кладёт свои бесплотные руки поверх её рук, и они лепят вместе. Длинная, тягучая, эротическая сцена без единого прямого касания. Под музыку. Главная роль — тоже для Мэрилин. Просто никого другого на роль красивой, нежной, чуть наивной художницы-блондинки с Манхэттена я в эти годы не вижу. На главного героя — Грегори Пек или, может быть, Уильям Холден, посмотрим. На медиума — Этель Уотерс, она в самом соку, недавно номинировалась на «Оскар», возьмёт с удовольствием. Будет ничем не хуже Вупи Голберг.

Я застучал по «Ундервуду». Машинка гремела на всю камеру, валик подпрыгивал, рычажки сцеплялись, лента шуршала.

Хэнк наверху перевернулся на спину. Заговорил во сне что-то по-английски про «увольнительную» и «два пива, пожалуйста». Я покосился — нет, не проснулся. Продолжает храпеть. Железный мужик, изумительный сокамерник. Я начинаю всерьёз думать, что когда я отсюда выйду, я его отмажу с тяжкими телесными, возьму в личную охрану. Не за каратэ — каратэ это побочный бонус. А за вот эту его способность спать сном младенца под грохот пишущей машинки в полуметре от уха. Такой человек, на которого можно ничего не оглядываться. Это в моём положении — на вес золота.

Или на вес тёмного перстня с большим камнем, скажем так.

Я застучал быстрее.

* * *

Хендрикс пришёл в семь утра — раньше обычной побудки, ещё до счёта по головам.

— Миллер, собирайся с вещами. У тебя сегодня суд по апелляции — охранник подмигнул мне — Если решение в твою пользу — выйдешь свободным человеком прямо из зала. Если против — там же тебя заберут техасские маршалы. В любом случае сюда ты не вернёшься.

Началась предотъездная суета. Раздать ненужные вещи, вернуть книжки в тюремную библиотеку.

С Олсоном обнялись по-мужски; я сказал ему ровно одно: «Хэнк. Ты мне пришёлся мне по душе. Жди хороших вестей, не дёргайся» Он посмотрел на меня тем своим спокойным взглядом, опустил глаза и буркнул что-то про «спасибо, Кит», явно смущённый. У Джанко в его камере я пробыл ровно три минуты — накатил шот виски, поблагодарил за гостеприимство, пообещал не забывать и прислать еще журналов, когда выйдут следующие номера. Капо в свою очередь пообещал, что он тоже меня не забудет.

К восьми я уже стоял внизу, у служебного подъезда Hall of Justice, в синей робе с номером, в наручниках, со «свертком» под мышкой. Меня и ещё одного парня — крупного, неопрятного, со свежим багровым кровоподтёком под левым глазом — посадили в задний отсек тёмно-зелёного «фургона округа», шерифский «Студебеккер» с зарешёченным окошком. Внутри пахло прокисшей блевотиной и бензином.

Но были и плюсы.

На приборной панели у водителя играло радио. Громко — у них тут так принято, не для нас, для себя; нам перепадало с переднего сиденья через перегородку из стальной сетки.