Книга Ловелас. Том 4, страница 43 – Илья Взоров

— Сынок. Сыно-о-о-чек. Господи, как же я долго ехала. Два дня, во втором классе. С пересадкой в Марикопе. И это, Кит, Содом, ты бы видел этот город. Суета сует.

Она говорила быстро, на одном дыхании, без знаков препинания, проглатывая концы слов, и от этой её манеры у меня сразу же отлегло. Она не вглядывалась в моё лицо. Она вообще не смотрела ни на что одно дольше двух секунд. Она была — внутри себя, в этой своей пытке поездом, в Содоме, в собственной голове.

Меня — конкретного меня — она не видела. Она видела «своего сына в тюрьме», абстрактную, библейскую, страшную картинку, на которую можно было лить всё, что у неё накопилось.

Я сел, посмотрел по сторонам. Новая порция зэков на свиданиях справа и слева, есть знакомые лица.

— Мама, сядь, пожалуйста. У тебя руки трясутся. Сядь.

Она машинально опустилась на стул. Шляпку не сняла.

— Почему ты не звонил? — она вдруг повернула ко мне голову. — Почему ты не писал? Полгода ни строчки, ни звонка, ни телеграммы. Все эти твои обиды — пустое всё, Кит, это всё мирская суета, всё это шелуха, ты — наш сын, мы тебя любим, мы простили, простили давно, нечего там было прощать вообще, надо просто было позвонить, написать одну строчку, мы же твои родители, Кит!

— Мама. Я был неправ.

Я сказал это потому, что — что мне ещё было говорить.

— Я приехала одна, — сказала она вдруг тихо и спокойно, как будто другой человек. — У нас денег нет. Билет — на последнее, что было купила. Твой отец остался дома вместе с братом. Мы живём над гаражом у родственников отца, я тебе писала про это, ты не отвечал. Над гаражом. Две комнаты. Отец почти не разговаривает с октября, много пьет. Работу не ищет, что делать я даже ума не приложу. Хочу к пастору его сводить.

— Как там Билли? — я без труда вспомнил имя брата из писем

— Учится в школе, работает разносчиком газет. Совсем от рук отбился, иногда даже не ночует дома

Я молчал. А что говорить? Слова поддержки?

— Банкротство было ужасным, Кит. Ужасным. Коллекторы — это псы, они вцепились в нас и не отпускали. Они звонили ночью. Они печатали наши фамилии в газете в разделе «к взысканию». Сейчас, после переезда, поутихло — Эмми и Чарли нам сильно помогли. У них там в городе есть Первая баптистская община, я там за последние три месяца такой свет нашла, Кит, такой свет… Но все это, Кит, это… Ужасно. Остаться под конец жизни без кола и двора.

Голос у неё снова начал набирать ту истеричную, тараторящую скорость, какая была в начале. Я понял, что у неё — что-то с нервами. Или головой. И что-то серьёзное. Может быть, ранняя стадия чего-то органического — я не доктор, но кажется, что она не очень здорова.

Мне стало ее жаль.

— Ты где в LA остановилась?

— Мотель Три звезды. А что?

— К тебе заедет мой доверенный человек. Передаст денег.

— Откуда у тебя могут быть деньги⁈

— У меня дела пошли. Серьёзно. Я об этом и хотел вам написать после Нового года. Когда был бы точно уверен во всем.

И тут она резко выпрямилась.

И с её лица в одну секунду слетело всё — усталость, дорога, трясущиеся губы.

— Кит. — Голос стал низкий, ровный, без тремора. — Какие деньги ты собираешься передавать? Заработанные на порнографии?

Я промолчал. Вот это поворот…

— Грязные деньги, Кит, заработанными на голых женщинах? На блуде? На разврате? «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царствия Божия не наследуют». Первое послание к Коринфянам, глава шесть, стих девять-десятый. Это я тебе сейчас Слово Божие читаю наизусть, Кит. Это не я тебе говорю. Это Господь тебе говорит через меня.