Книга Ловелас. Том 4, страница 40 – Илья Взоров

— Кий-я! — заорал Хэнк с таким азартом, что у меня в ушах зазвенело.

Толпа взвыла.

Мы кружили друг вокруг друга минут десять. Хэнк меньше меня — на полголовы, в плечах уже, в торсе плотнее, но компактнее. А еще быстрее меня раза в два. Я только начинал удар, он уже знал, куда я двинусь, и уже стоял там, куда мне нужно было попасть. Его ребро ладони — твёрдое, как деревяшка, — три раза за эти десять минут чиркало мне по предплечью на блоках, и каждый раз я зажимал зубы и думал: «Господи, он же сейчас правда едва прикасается. Если ударит всерьёз — кость пополам».

И, конечно, он меня щадил.

Это было видно по сотне мелочей. По тому, как он сдерживал удары, замедлялся…

Я под конец таки попал. Один раз. По нерву на локте. Боль неимоверная! Рука сразу онемела, повисла плетью.

Олсен это увидел, крикнул — Тейши. Для зрителей пояснил по-английски — Стоп!

Народ разочарованно загудели. Сидельцы хотели кровавого мордобоя, а его не случилось.

Хэнк развернулся к к зрителям: — Ничья, ставки не сработали. Следующий концерт по средам, четвергам и субботам. Билет — пачка «Лаки». Сезонный абонемент — три блока.

Толпа гоготнула, начала расходиться. Трасти Сэл подошёл, протянул мне свою флягу с холодной водой:

— Молодец, мистер Миллер. Долго продержался!

Я отхлебнул воды и понял, что у меня болит всё. Запястья — от его «гедан-барая». Бедро — там, где он меня едва коснулся стопой. Ну и локоть. Тот просто пылал, как от удара электричеством. Никакая это не ничья, но реванша точно просить не буду!

Подготовку к Новому году в нашем блоке организовал Сэл — обошёл все камеры с записной книжкой и собрал заказы. Я выбрал для нас с Хэнком китайскую утку из «Чен Ли» с рисом, бутылку калифорнийского красного и обязательную пачку домашнего анисового печенья «бискоттини». Олсен добавил в заказ стейк, картошку, чизкейк и маленькую бутылку виски Джонни Уокер.

В коридоре через прачечную пронесли еловую ветку, прибили над общей раковиной, украсили обрывками красных кружков от пачек «Лаки». Из общей дормитории — тридцать человек, ирландцы, скандинавы, поляк Гольдман, трое фермеров — скинулись по три пачки сигарет в общий фонд и через трасти Чучо договорились с кухней об индейке вместо фасоли. Шериф закрыл глаза. Хендрикс сдвинул отбой на час и оставил в коридоре включённое радио до полпервого.

К пяти часам пошёл вал передач — мамы, жёны, сестры, невесты. Пироги в полотенцах, тушёное в банках, бутылки кока-колы, гранаты, апельсины, рисовый пудинг под марлей. Мне тоже передали аж три корзины. Одна от Монро, вторая от Китти и третья от заек и сотрудников издательства. Чего там только не было! Икра, швейцарский молочный шоколад в треугольных дольках, в красно-золотой обёртке, паштета из гусиной печени, молотое кофе от «Medaglia d’Oro» — самого лучшего бренда на рынке. Я даже пожалел, что сделал трасти заказ! Столько всего было в корзинах…

Практика отдавать «на общее» вполне себе присутствовала в американской тюрьме. Каждый что-то да отщипывал «на совместный стол». Запахов в коридоре стало столько, что трое моих соседей высунули носы и долго спорили, что чем пахнет.

В десять сели ужинать. Хэнк постелил на стол чистое полотенце вместо скатерти, я расставил тарелки, разложил утку, налил вино в две жестяные кружки. К одиннадцати Хендрикс отпёр все двери, в коридоре врубили большое радио, оркестр Бенни Гудмана пошёл свингом, кто-то затянул «Auld Lang Syne», подхватили на пяти языках одновременно. Все переместились за общий стол, Сэл прошёл по коридору с бутылкой граппы капо, плеснул каждому по глотку. Запахло табаком.