Книга Мой бывший за 500 золотых, страница 10 – Кира Эро

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как остатки масла эрителии впитываются в кожу. Боги, как же хорошо — впервые за год кожа не горела адским огнём южного солнца, не трескалась, не кричала от каждого движения. Он мог дышать без боли, мог двигаться свободно, мог думать, не отвлекаясь на постоянное страдание.

И думал он об Айвиэль.

О том, как она приходит, дважды в день, строго по расписанию, гасит свечу и садится рядом, втирая масло медленно, методично, с какой-то жестокой нежностью, от которой он теряет остатки разума. А он видит её — видит в этой темноте каждую деталь, потому что для дроу ночь прозрачна, как день для людей.

Чёрные волосы, рассыпающиеся по её плечам, светятся для его зрения, словно шёлк, пропитанный лунным светом, а красные пряди в них пылают, как языки пламени, вплетённые в ночь. Он помнил эти волосы наизусть — помнил их запах, текстуру, то, как они скользили между его пальцами три года назад, когда мир ещё имел смысл.

Её лицо всегда было сосредоточенным, строгим, с плотно сжатыми губами, словно она пыталась казаться безразличной. Но он видел — видел, как дыхание учащалось, когда она касалась его груди, как пальцы дрожали, опускаясь ниже, как в глазах мелькало что-то, чего она сама, вероятно, не замечала.

Она хотела мстить, хотела сделать больно. А он просто хотел, чтобы она не уходила.

Вериан усмехнулся в темноту, качая головой. Нашёл — таким вот идиотским, абсурдным, совершенно невероятным способом. Три года искал, и вот — нашёл на невольничьем рынке, в цепях, полумёртвым. Боги, у его жизни было чувство юмора уровня «сядь на пол и хохочи до потери сознания».

Он откинулся на тощую подушку, глядя в потолок, где дерево было старым, рассохшимся, с трещинами, в которых прятались пауки. Вериан наблюдал, как один из них плетёт паутину, и думал о том, насколько же всё пошло не так — и насколько же всё, парадоксально, пошло правильно.

Три года назад она ломала его одним присутствием.

Вериан помнил это чувство слишком хорошо — острое, пугающее, совершенно невыносимое. Айвиэль входила в комнату, и внутри что-то переворачивалось, рождая желание служить, защищать, отдать всё, что есть — власть, магию, гордость.

Сто лет назад он сбежал из подземелья, из Дома Ледяных Шипов, где правила его матушка — Зерин аш’Тэр, жрица Ллос, женщина, ломающая мужчин, как сухие ветки, просто потому, что могла. Матриархат дроу не просто устройство общества, а религия, закон, воздух.

Мужчины — собственность, инструменты, игрушки, которыми пользуются и которые выбрасывают, когда надоедают.

Вериан провёл две сотни лет жизни на коленях в буквальном смысле, учась подчиняться, молчать, терпеть боль и унижение, потому что такова воля матриархов, потому что иначе — смерть, быстрая или медленная, но неизбежная. А потом сбежал, поднялся на поверхность и стал собой — ледяным, неприступным, могучим, магистром, членом Совета Девяти Эвиора, тем, кто никогда, никогда не склонит голову перед кем-либо.

Сто лет свободы. Сто лет уверенности в том, что он больше никогда не окажется в чьей-то власти.

А потом пришла она.

Айвиэль — человеческая девчонка с огнём в глазах и смехом, от которого внутри всё переворачивалось, причём она не требовала подчинения, не ломала, не угрожала. Просто была — и этого хватало, чтобы он терял разум, чтобы хотелось отдать ей всё без приказов, без угроз.