Книга Невеста Волка, страница 37 – Зоя Берг

— Не сомневаюсь.

— И скажу с удовольствием.

— Вот в это я верю особенно охотно.

Я все-таки фыркаю. И он — почти улыбается.

Почти. Чертовски опасное «почти».

Потому что именно на нем легче всего забыть, с кем ты сидишь в одной комнате в два часа ночи, перебирая документы о чужой боли.

Я тянусь за папкой одновременно с ним. Наши пальцы сталкиваются.

Снова.

На этот раз никто не отдергивает руку сразу.

Моя ладонь под его — теплая, живая, слишком чувствительная после всего что случилось этим вечером. Его пальцы сжимаются как будто случайно, удерживая меня на долю секунды дольше, чем надо.

Я поднимаю глаза. Он уже смотрит. Без улыбки. Без игры. Просто смотрит.

И вот это, конечно, куда хуже любого флирта.

Потому что в комнате, полной бумаги, цифр и грязи, вдруг становится слишком мало воздуха и слишком много всего остального.

— Мы сейчас разбираем фонд, — говорю я тихо. На всякий случай. Для протокола. Для собственной психики.

— Я в курсе.

— Тогда убери руку.

Он отпускает. Медленно. И возвращается к документам так, будто ничего не было.

Сволочь.

Я делаю вдох. Потом еще один.

Беру другую папку. «Дополнительные выплаты по личному распоряжению В. А.».

Я пробегаю его глазами и вдруг утыкаюсь в строчку, от которой у меня холодеет внутри.

Соколов Н. В. — единоразовая выплата.

Дата. Сумма. Пометка: «закрытие обязательств».

Сумма — ровно та, что составлял долг отца. Дата — за неделю до знаменательной встречи и подписания брачного контракта.

— Влад.

— Да? — он не отрывается от своего листа.

— Соколов Николай Витальевич. — Я произношу это ровно. — Это мой отец.

Тишина. Не та тишина, когда человек не знает, что сказать. Та, когда знает — и решает, говорить или нет.

Влад кладет лист на стол. Смотрит на меня.

— Да.

Одно слово. И меня пронзает догадка. Я медленно поднимаюсь с кресла.

— Ты знал его, — шепчу.

— Да.

— До меня. До всего этого. Ты знал его раньше!

Влад откидывается на спинку кресла.

— Садись, Марго.

— Я постою.

— Сядь, — повторяет он тише. Не приказ. Но и ослушаться невозможно. — Это долго.

Я обхожу стол и сажусь в кресло. Подальше…

«Как можно дальше…».

Он молчит еще секунду.

— Мы учились в одной школе, — спокойно, как какую-то ничего не значащую историю. — Я — на год младше. Ему было четырнадцать, мне — тринадцать.

Я не говорю ничего. Слушаю.

— Я тогда был другим, — щурится. — Тощим. Очкастым. Из семьи без денег и без имени. Он — нет. Соколовы всегда были… успешны.

« Бабушка и дедушка… их уже нет… но рассказы я слышала».

— Он не один меня бил, — без злости, ровно. — Их было трое. Но он был старшим. Он придумывал.

У меня перехватывает горло. Не слёзы — просто горло закрывается само, без разрешения. Я сижу и не понимаю куда смотреть. На него смотреть нельзя. На пол — глупо. Поворачиваюсь к окну.

«Папа».

Мой смешной, безалаберный, вечно влипающий в истории папа. Который читал мне Пушкина вслух по вечерам. Который плакал на моем выпускном. И который… в четырнадцать лет… бил тощего очкарика из бедной семьи.

— Сколько это длилось? — шепчу.

— Два года. Потом мы переехали, — он берет со стола ручку. Крутит в пальцах. — Я забыл про него. Думал, что забыл.

— Но не забыл.

— Нет, — тихо, без самооправдания. — Когда начал зарабатывать первые деньги, нанял человека. Просто узнать — как живет. Где. Кем стал.