Книга Измена. Верни мне нас, страница 43 – Елена Валерьева

— Он был молод, — говорила она.

Или:

— Люди иногда пугаются ответственности сильнее, чем собственной совести.

Или:

— Ненависть очень дорого стоит, Паш. Не трать на нее всю жизнь.

Когда я был маленький, меня это сбивало с толку.

Когда стал подростком — бесило.

Когда вырос — стало страшно.

Потому что я начал понимать: она не просто его не ненавидела. Она его любила. Все это время. Каким-то своим упрямым, тихим, взрослым способом, который не требует присутствия, но и не отпускает до конца.

И вот это было хуже любой драмы.

Мама работала много. Всегда много. Сначала просто чтобы выжить, потом — чтобы меня поднять, потом — чтобы не думать. Я это понял только позже: некоторые люди прячутся от боли в алкоголе, в новых отношениях, в пустых разговорах. Моя мать пряталась в делах. У нее всегда что-то было: смена, подработка, документы, покупки, ремонт, поликлиника, счета, соседи, дача знакомой, которой срочно надо помочь.

Тишины в доме она боялась.

Потому что в тишине вспоминала его.

Один раз, мне было лет пятнадцать, я нашел у нее в шкафу коробку. Небольшую. Перевязанную лентой. Внутри были фотографии, несколько записок и одна старая мужская зажигалка.

Я тогда психанул.

Схватил коробку, вышел к ней на кухню и сказал:

— Ты серьезно? Ты все это хранишь? После того как он нас бросил?

Мама побледнела, но не закричала.

Только забрала у меня коробку и очень спокойно сказала:

— Не смей трогать то, чего ты еще не понимаешь.

— А что тут понимать? Он сбежал!

— Да.

— И ты все равно…

Она села.

Положила коробку на колени.

И вдруг устало, почти шепотом сказала:

— Паша, любовь не делает людей хорошими. Иногда она просто делает их незабываемыми.

Тогда я хлопнул дверью и ушел.

А сейчас, спустя годы, понимаю: это, наверное, была самая честная вещь, которую она могла мне сказать.

Когда она заболела, я сначала не поверил.

Вернее, поверил умом, но не внутренне. Мама казалась мне из тех женщин, которые не ломаются. Не потому, что бессмертны, а потому, что слишком нужны всем вокруг, чтобы позволить себе роскошь упасть.

Оказалось — ломаются все.

Последние месяцы были ужасными.

Больница. Запах лекарств. Ее осунувшееся лицо. Моя бессильная злость на врачей, на болезнь, на время, на весь этот тупой, безразличный мир, в котором хорошая женщина может умирать, так и не дождавшись в жизни самого простого — нормального человеческого счастья.

Незадолго до конца она попросила воды. Потом долго молчала. Потом сказала:

— Если когда-нибудь захочешь найти его — найди.

Я замер.

— Зачем?

Она посмотрела на меня уже почти прозрачными глазами.

— Чтобы не жить только моей версией.

— Мам…

— Ты имеешь право посмотреть сам. И решить сам.

Я сжал ее руку.

— Я не хочу никакой его версии.

Она слабо улыбнулась:

— Неправда. Иначе ты бы так не злился.

Это тоже была правда.

После ее смерти я не искал его почти год.

Ненавидел. Жил. Работал. Делал вид, что мне не надо. Но в какой-то момент понял: если не найду, так и останусь пацаном, который всю жизнь спорит с пустотой.

И тогда начал искать.

Не ради примирения.

Ради ответа на один очень простой вопрос:

из какого человека я вырос, если половина меня — от него?

Когда увидел его впервые вживую, уже взрослого, успешного, в дорогом кабинете, мне захотелось одновременно врезать и рассмеяться. Потому что он был именно таким, каким я его и ненавидел себе представлять.