Книга Измена. Верни мне нас, страница 16 – Елена Валерьева

А именно раствориться — в режиме, в быту, в бесконечном повторении одинаковых дней, где ты нужна всем и при этом почти нигде нет тебя самой.

До материнства мне казалось, что я сильная.

Правильно, наверное, сказать так: я знала себя через усилие. Через работу, учебу, амбиции, способность держаться, вытаскивать, вывозить, не просить лишнего. Я была Аллой — девушкой, которая выберется, добьется, не даст себе утонуть в обычной жизни.

А потом появился ребенок.

И внезапно весь мой мир сузился до температур, пеленок, кормлений, плача, недосыпа, запаха молока, стирки и этого бесконечного круговорота повторяющихся действий, в которых нет ни финала, ни аплодисментов, ни даже внятного ощущения, что ты хорошо справляешься.

Я любила Карину.

С той пугающей, необратимой силой, которая делает человека сразу уязвимым навсегда.

Но вместе с любовью пришли вещи, о которых не рассказывают в открытках к выписке из роддома.

Раздражение.

Усталость.

Чувство вины за раздражение.

Страх, что я плохая мать, потому что иногда хочу просто выйти из дома и не слышать никого хотя бы полчаса.

Злость на свое тело, которое больше не принадлежит мне.

Злость на Игоря — не потому, что он был плохим, а потому, что он мог выйти на улицу, съездить по делам, поговорить с людьми, сделать хоть что-то вне этой бесконечной домашней петли, а я — нет.

Особенно тяжело было утром.

Ночь еще не закончилась по-настоящему, а день уже начинался. Карина плакала. Я не понимала, чего именно она хочет. Соски терялись. Пеленки кончались. Кофе остывал, не успев быть выпитым. Зеркало показывало женщину с бледным лицом, грязными волосами и пустыми глазами.

Однажды я поймала себя на мысли, что завидую Игорю даже не из-за свободы.

Из-за ясности роли.

Он был отцом, мужем, добытчиком, мужчиной в борьбе.

А я стала просто средой.

Функцией.

Телом, которое кормит.

Руками, которые качают.

Спиной, которая болит.

Голосом, который успокаивает.

И ни одна живая душа не спрашивала: а как ты, Алла? Не как мама Карины. Не как жена Игоря. А как ты сама?

Потом, конечно, Игорь спрашивал. Иногда даже с настоящей тревогой. Но даже его забота в те месяцы часто проходила мимо сути. Он видел, что я устаю. Приносил еду, брал Карину на руки, заставлял меня поспать лишний час. Но он не понимал главного: я не просто устала.

Я переставала узнавать себя.

Однажды, когда Карине было месяца три, я вышла на улицу одна. Всего на пятнадцать минут — в аптеку, за чем-то срочным. На мне были джинсы, старый свитер и куртка, застегнутая кое-как. Я шла по улице, и вдруг какой-то мужчина посмотрел на меня не как на мать с коляской, не как на женщину из очереди в поликлинику, а просто как на женщину.

И у меня от этого взгляда чуть не подкосились ноги.

Не потому, что он был особенно красивым.

Потому что я вдруг вспомнила: я существую отдельно от ребенка.

Мне стало стыдно от собственного облегчения.

Как будто мать не имеет права радоваться тому, что кто-то увидел в ней не только функцию заботы.

В тот вечер я долго сидела в ванной, пока Карина наконец уснула. Игорь постучал, спросил:

— Ты там живая?

— Не знаю, — ответила я честно.

Он вошел, сел на край ванны и долго смотрел на меня.

— Алл, что с тобой?

Я подняла глаза.

— Я скучаю по себе.

Он, кажется, не понял.