Книга Измена. Верни мне нас, страница 12 – Елена Валерьева

— Нет. Но ты должна помнить, что для таких семей, как его, любовь до первой неудобной реальности.

Алла смотрела на меня долго.

Потом вдруг улыбнулась. Очень печально.

— А если я хочу хотя бы раз рискнуть не головой, а сердцем?

Я отвернулась к стене.

Потому что знала: вот и все. Она уже там. Уже по ту сторону моих разумных доводов. Уже выбрала не безопасность, а чувство.

И в каком-то смысле я даже завидовала ей.

Потому что сама так не умела.

На их свадьбе я плакала больше всех.

Не потому, что была сентиментальной. Я вообще не из этих. А потому, что видела, как Алла смотрит на него. И как он смотрит на нее. И, черт возьми, это было настоящее. Даже я, профессиональный скептик, вынуждена была признать: между ними действительно случилось что-то редкое.

Они были бедные, красивые и абсолютно уверенные, что любовь — достаточный капитал на всю жизнь.

Самое страшное, что в молодости в это действительно легко поверить.

Когда потом, спустя годы, я приходила к ним домой — сначала в маленькую квартиру, потом в их уже большой, дорогой, идеально отремонтированный дом, — я замечала перемены раньше, чем они сами признавали их вслух.

Сначала Алла ждала его с горящими глазами.

Потом — с тревогой.

Потом — с раздражением.

Потом — вообще перестала ждать у окна, но ужин все равно оставляла на плите.

А потом однажды открыла мне дверь в идеальном домашнем костюме, с идеально уложенными волосами и абсолютно мертвыми глазами.

— Ты как? — спросила я.

— Шикарно, — ответила она.

Вот тогда я поняла: катастрофа уже началась.

Потому что счастливая Алла могла быть уставшей, злой, язвительной, но никогда — глянцево-пустой.

И я, кажется, уже тогда знала то, чего она сама еще не хотела признавать: самые красивые браки рушатся не шумно.

Они сначала выхолащиваются.

Первые годы брака пахли счастьем.

Не тем картонным счастьем, которое любят показывать на фотографиях: одинаковые свитера, белые кружки, безупречная кухня и мужчина, который с рекламной нежностью обнимает жену за плечи. Нет. Наше счастье было живым, уставшим, тесным, иногда нервным, но настоящим.

Оно пахло жареной картошкой в маленькой съемной квартире. Его рубашками, сушившимися на спинке стула. Кофе, который мы пили по утрам из разных кружек, потому что одинаковых у нас просто не было. Пахло книгами, дешевым стиральным порошком, его кожей после душа, моими волосами, детским кремом, когда родилась Карина.

Мы часто не высыпались. Часто не успевали. Часто экономили. Иногда ругались из-за ерунды, иногда мирились, не успев толком поругаться. Но тогда у нас было главное — ощущение, что мы сражаемся за одну сторону.

Я помню, как он возвращался поздно, уставший, голодный, злой на поставщиков, на аренду, на очередные проблемы с документами. Я ставила перед ним тарелку, садилась напротив и слушала. Он говорил быстро, с жаром, жестикулируя, ругаясь, снова загораясь, строя планы уже на завтра.

Я смотрела на него и верила.

В него.

В нас.

В то, что все это не зря.

Когда родилась Карина, мир качнулся.

Сначала — от счастья. От этого почти животного ужаса перед крошечным живым существом, которое принадлежит тебе так сильно, что страшно даже дышать рядом. Потом — от усталости. От бессонных ночей, колик, температур, бесконечных стирок, грудного молока на футболках, болящей спины, сорванных нервов и внезапного понимания, что твоя прежняя жизнь не закончилась — она просто растворилась в новой, как сахар в кипятке.