Книга Она - моё табу, страница 191 – Настя Мирная

— Как, блядь? — хриплю, впадая в ступор. Заторможено моргаю, глядя на алые мазки, капли, потёки. Вкупе с той преградой, которую прорвал, ошибки быть не может. Вскидываю на рыдающую Кристину лицо и ору: — Какого хера ты целка?!

Вскрывайся, Фурия

Не знаю, что меня шокирует большое: открытие, что моя изнасилованная год назад девушка оказалась девственницей, или её реакция на брошенное в лицо обвинение.

В четырёх словах я её, по сути, обвинил во лжи, предательстве, манипуляции, лицемерии. Самого от этого на куски разрывает. Больно, пиздец. Я же люблю её. Так сильно люблю, а она играла. Сука, да я же знал, какая она, но верил, что изменилась! Ради меня, блядь, изменилась! Ну что за наивный долбоёб?! Влюбился я, сука! Пизда!

Не успеваю даже переварить всё, как Царёва, забыв о слезах, подрывается, с размаху всекая мне лбом в лоб. Боль расползается вместе со звоном мгновенно. Она отлетает назад, хватается за шишку, но тут же подскакивает и лупает на измазанные кровью член и бёдра. Слёзы градом по щекам. Чисто автоматом растирает ушиб. Собирает пальцем плазму с бедра, всматривается, поднимает на меня испуганные глаза и выталкивает одними губами без звуков:

— Нет… Не может быть… Андрей, не молчи. Скажи что-то. Откуда кровь? Андре-е-ей! — вцепляется пальцами в мои закостеневшие плечи и встряхивает. А я только на чёртову кровь смотреть и могу. Даже о боли от удара забыл. — Не молчи!!! — взвывает Крис отчаянно, почти панически.

С трудом перекатываю взгляд выше, но замираю на трясущемся подбородке, с которого неравномерными потоками стекает соль. На искусанные, окровавленные губы.

Блядь…

Не могу в глаза ей взглянуть. Придушу сразу. Лживая сука.

Подрываюсь на ноги, слетаю с постели и натягиваю штаны, не заморачиваясь с боксерами. Тащу следом футболку. Не сдвигаясь с места, закуриваю. Тяну никотин. Сосредоточенно смотрю на оранжевый тлеющий огонёк.

Всё, пиздец, перегорел.

Этого простить не смогу, как бы не клокотало внутри по ней.

— Ан-н-д-дре-е-ей?.. — заикаясь и давясь слезами, зовёт Царёва.

Не могу, блядь, смотреть на неё.

Зажав зубами сигарету, подхватываю с пола носки и трусы. Выхожу из комнаты, но истерический крик, напоминающий вой раненного зверя, тормозит. До хруста пальцев или дерева, не разбираю, что именно трещит, сжимаю дверной косяк. Опускаю голову вниз и зажмуриваюсь.

Надо думать логически. Не слетать с катушек. Если она и врала об изнасиловании, то понимала, что я ей целку собью. Какая тогда цель? В чём игра? Ладно, поманить, подразнить и обломать. Это понять могу. Но не понимаю той хуйни, что случилась только что. Да и реакции тела… Нельзя притвориться, что у тебя мурашки, нельзя так смотреть. Или можно? Да блядь! Если сейчас уйду, то правду не узнаю никогда. Надо дожать её, но перед этим остыть.

Как бы не разносило от боли, вынуждаю взять себя в руки. Продышавшись, скуриваю ещё одну сигарету. Чётким шагом захожу в спальню. Когда вижу ревущую, свернувшуюся на постели Фурию, прижавшую колени к груди, сердцу не хватает места для нормальной работы. Словно рёбра вокруг него сжимаются, как каменные ловушки из приключенческих фильмов. Больно видеть её. Больно её голос слышать. Но от её плача невыносимо мучительно становится.

Останавливаю поток мыслей влюблённого пацана и, скрипнув зубами, выцеживаю: