Книга Хирург для дьявола, страница 95 – Кэти Андрес

Макс вообще не стрелял.

Он шагом подошел к орущему мужику, у которого горела спина, наступил ему берцем на позвоночник, фиксируя на земле, и с размаху вогнал томагавк ему прямо в затылок. Череп хрустнул, как переспелый арбуз. Макс с трудом вытащил лезвие, обдав свои штаны серой слизью мозгового вещества.

— Трое готовы, — весело отрапортовал он. — Ищем остальных.

Я шел вперед, прихрамывая, не обращая внимания на боль. Огонь от полыхающего барака освещал этот двор, превращая его в филиал ада. Но для нас это была привычная, рутинная работа. Мы шутили, перекидывались короткими фразами, обсуждали, что будем жрать на ужин, пока наши берцы чавкали по лужам чужой крови и рассыпанным ампулам с реагентами.

В этом был наш абсолютный, ледяной профессионализм. Для нас эти люди не были людьми. Они были целями. Мусором, который мы должны были утилизировать.

Из густого дыма вывалился последний. Видимо, старший этой точки. Он был весь в копоти, правая рука висела плетью. Он поднял свой пистолет, слепо водя им из стороны в сторону, кашляя кровью.

— Сапёр… — прохрипел он, узнав меня. — Каверин… он вас всех… на ремни порежет…

Я подошел к нему на расстояние трех метров. Посмотрел в его красные, слезящиеся от дыма глаза.

— Передай ему привет в аду.

И нажал на спуск.

* * *

— Чисто! — доложил Малыш, возвращаясь с периметра. — Никто не ушел.

Макс подошел к нам, снимая с лица прилипший кусок чужой кожи и брезгливо стряхивая его с пальцев. Он тяжело дышал, его глаза всё еще горели сумасшедшим, диким адреналином, но он уже приходил в норму.

— Хорошая была прогулка. Рус, тебе бы зеленкой помазаться. А то бледный как поганка.

— Отъебись, — выдохнул, приваливаясь спиной к уцелевшему куску забора.

Я достал из кармана телефон. Набрал сообщение Егору:“Точка сгорела. Свита редеет”.

Отправил. Спрятал телефон.

— Сворачиваемся, парни, — хрипло скомандовал, отталкиваясь от забора. — Выдвигаемся на следующий адрес. У нас за ночь еще два склада.

* * *

Малыш с Максом двинулись к машинам, на ходу перезаряжая оружие и переговариваясь. А я задержался на несколько секунд.

Боль в бедре и плече пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о том, что я всё-таки из плоти и крови. Я привалился плечом к холодному кирпичу уцелевшей стены и посмотрел на полыхающий барак, из которого валил густой, ядовито-черный дым.

Я убил много людей.

Очень много.

Если бы ад существовал, для меня там давно был бы забронирован персональный котел.

Но у меня всегда была одна черта.

Один железобетонный, нерушимый принцип, который отделял меня от таких мразей, как Каверин, Шатилов или Валиев. Который давал мне право смотреть в зеркало и считать себя санитаром леса, а не бешеным псом.

Я никогда не трогал невиновных.

Женщины, непричастные к делам своих мужей, гражданские и, самое главное, дети — это было табу. Абсолютное.

В Сирии я рисковал своей группой, чтобы вывести из-под огня местную семью. В бизнесе я ломал хребты тем своим подчиненным, кто пытался использовать семьи конкурентов как рычаг давления.

Я был хищником, но я жрал только других хищников.

И именно этот мой принцип, эта гребаная остаточная человечность решила сыграть со мной самую злую, самую жестокую шутку за всю мою жизнь.

Слева, со стороны полуразрушенной деревянной пристройки, где хранились пустые канистры, раздался едва уловимый шорох.