Книга Ёлочка, беги!, страница 8 – Ольга Дашкова

Печка презрительно молчит.

Где-то на задворках сознания мелькает мысль: можно пойти к соседу. Он вчера помог. Он явно знает, что делать. Он…

Нет. Ни за что. Я не буду унижаться перед этим… этим… дровосеком из дремучего леса. С его снисходительным молчанием и взглядом, который говорит: «Боже, какая же ты беспомощная городская клуша».

Я не беспомощная. Я просто… временно некомпетентна в вопросах печного отопления.

К восьми утра происходит чудо, огонь все-таки разгорается. Не знаю, что сработало: правильное расположение дров, сила моего отчаяния или то, что я пообещала печке больше никогда не говорить о ней плохо.

Победа. Маленькая, жалкая, но победа.

Теперь следующая проблема: вода. Вчера я обнаружила, что здесь нет водопровода. Совсем. То есть вода имеется, но в колодце. На улице. А там минус семнадцать было вчера, на минуточку.

Нахожу ведро – оцинкованное, с деревянной ручкой, как в фильмах про деревню, не хватает коромысла. Накидываю куртку поверх двух свитеров, натягиваю шапку до самых бровей и выхожу во двор.

Колодец стоит посреди участка. Деревянный сруб, ворот с ручкой, цепь. Очень живописно. Очень аутентично, так и вижу этот кадр в статье. Заглядываю внутрь. Темно. Где-то далеко внизу поблескивает вода.

Ладно. Это просто физика. Крутишь ворот – ведро опускается. Крутишь в обратную сторону – ведро поднимается. Элементарно, Таня.

Цепляю ведро на крюк. Отпускаю ворот. Ведро летит вниз. Очень быстро летит. Очень. Вороток бешено крутится, ручка бьет меня по пальцам, кричу и отскакиваю. Ведро плюхается в воду где-то в глубине колодца.

Тишина.

Смотрю вниз, ведро плавает. Плавает, а не тонет. Значит, оно не зачерпнуло воды. Значит, нужно как-то заставить его зачерпнуть. Как? Понятия не имею. Начинаю крутить ворот в обратную сторону. Цепь натягивается, скрипит. Ведро поднимается, разумеется, пустое. Пробую снова. Снова плюхается в воду и всплывает.

На пятой попытке я готова расплакаться. На седьмой уже ненавижу всю эту деревенскую романтику всеми фибрами своей городской души.

— Его нужно резко дернуть, когда оно коснется воды.

Вздрагиваю, оборачиваюсь.

Сосед. Жека. Стоит у забора в своей дурацкой телогрейке и смотрит на меня с выражением, которого я не могу понять. То ли насмешка, то ли жалость, то ли «что ты, черт возьми, делаешь с моим колодцем?»

Хотя нет. Это не его колодец, это колодец некой Михалны, которая умерла. Господи, я живу в доме мертвой бабушки.

— Я знаю, – вру. – Просто разминаюсь.

Он хмыкает, молча подходит к колодцу, молча отодвигает меня в сторону (не грубо, но решительно), молча опускает ведро. Когда цепь начинает разматываться, он делает короткое резкое движение запястьем, и я слышу, как ведро зачерпывает воду.

Поднимает его одной рукой. Ставит передо мной.

— Спасибо, – выдавливаю из себя. – Но я бы справилась сама.

— Конечно.

Это «конечно» звучит как «ни за что на свете, тупица».

— Я серьезно.

— Я тоже.

Разворачивается и уходит. Вот так. Ни «пожалуйста», ни «обращайтесь», ни даже нормального прощания. Просто уходит.

Смотрю ему вслед. Широкая спина, уверенная походка. Сколько ему лет? Тридцать? Меньше? Сложно сказать, щетина и суровый взгляд прибавляют ему возраста, но когда он отворачивается, в его профиле проступает что-то почти мальчишеское.