Книга Ёлочка, беги!, страница 7 – Ольга Дашкова

— Вы всегда так врываетесь? – спрашивает она.

— Только когда соседи собираются замерзнуть насмерть.

— Я бы не замерзла.

— К утру здесь было бы минус пять. Вы бы не проснулись.

Она молчит, сжимает губы. Прохожу к печке, Михална держала ее в хорошем состоянии, топить легко, если знать как. Заглядываю внутрь, угли еще теплые.

— Дрова принесите, – говорю через плечо. – Из сеней. Березовые, не осиновые.

— А как их отличить?

Господи.

— Березовые – белые с черными полосками. Осиновые – серые. Березовые горят жарче.

Она уходит и возвращается с охапкой дров. Правильных, березовых. Хоть что-то. Развожу огонь молча, она стоит рядом и смотрит. Наконец не выдерживает:

— Вы что, всегда такой разговорчивый?

— Нет. Иногда молчу.

Девушка фыркает. Почти смеется, но сдерживается. Огонь разгорается, показываю ей заслонку – металлическую пластину в трубе, которую надо держать открытой, пока дрова не прогорят до углей.

— Закроете раньше – угорите. Закроете позже – тепло уйдет в трубу. Смотрите на цвет. Когда угли станут серыми с красным, можно закрывать.

Она кивает. Записывает что-то в телефон.

— Спасибо, – говорит наконец. – Правда. Спасибо.

Пожимаю плечами и иду к двери. Уже на пороге оборачиваюсь:

— Завтра Степаныч привезет вашу машину. Я посмотрел, там проблема с генератором, починю послезавтра.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже выхожу. Не хочу слышать благодарности. Не хочу видеть эти серые глаза, в которых есть что-то такое, от чего становится не по себе. Не хочу привыкать.

Она уедет через десять дней. Все уезжают.

Дома дядя Митя уже спит и храпит на диване, телевизор бормочет что-то про погоду. Я выключаю его, накрываю дядю одеялом, иду к себе. Маруська лежит на моей кровати. Опять.

— Подвинься, – говорю я ей.

Она не двигается. Ложусь рядом, отодвинув козу к стенке. Она возмущенно блеет, но остается на месте. В окно виден дом Михалны. Теперь из трубы идет дым: ровный, белый, правильный. Значит, с заслонкой разобралась.

Может, не такая уж она и безнадежная. Закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Всего десять дней, надеюсь, до Нового года она свалит.

22 декабря 6:00 Сосновка.

Просыпаюсь от холода. Не от легкого – типа «ой, одеяло сползло», а от настоящего, звериного холода, который пробирает до костей.

Печь. Чертова печь погасла.

Вскакиваю, но тут же жалею об этом. Пол ледяной, а на ногах только тонкие носки, выкрикиваю что-то нецензурное, плевать на приличия. Натягиваю все, что попадается под руку: свитер, второй свитер, шарф. Выгляжу как капуста. И чувствую себя как капуста – замороженная.

Подхожу к печке, заглядываю внутрь, угли серые, мертвые. Заслонка… открыта. Я же вчера ее закрыла! Или не закрыла? Или закрыла не так?

В памяти всплывают слова соседа: «Закроешь раньше – угоришь. Закроешь позже – тепло уйдет в трубу». Видимо, я закрыла позже. Сильно позже. Или раньше. Или вообще не в той вселенной, где законы физики работают в мою пользу.

Ладно. Я справлюсь. Я взрослая самостоятельная женщина с высшим образованием. Через двадцать минут борьбы с дровами, спичками и собственным достоинством я понимаю: нет, не справлюсь. Дрова не загораются. Спички ломаются. У меня пальцы не гнутся.

Сижу на корточках перед печкой и веду с ней переговоры:

— Ну пожалуйста. Пожалуйста, загорись. Я тебе ничего плохого не сделала. Мы только познакомились. Давай начнем сначала?