Книга Ёлочка, беги!, страница 17 – Ольга Дашкова

И вот я стою здесь. Уже минуты три. Не решаясь постучать. Ладно. Соберись. Ты взрослый мужик. Ты пережил банкротство, смерть отца и бабули, уход Катьки. Неужели не сможешь пригласить соседку на ужин?

Стучу. Быстро, пока не передумал. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.

Она стоит на пороге в каком-то огромном свитере, волосы собраны в растрепанный пучок, на носу – очки. Очки! Я не знал, что она носит очки. Это почему-то выбивает из колеи еще больше.

— Чего? – спрашивает неприветливо.

Заслужил. Полностью заслужил.

— Ужин, – выдаю.

— Что? – моргает.

— Я готовлю ужин. Пельмени. Если хотите – приходите. В семь.

Все. Сказал. Теперь можно уходить. Разворачиваюсь и иду к калитке, не дожидаясь ответа.

— Подождите! – слышу за спиной.

Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Это что, приглашение?

— Да.

— По-соседски?

— Да.

Пауза. Я чувствую ее взгляд на своей спине – изучающий, недоверчивый.

— Хорошо, – говорит она наконец. – В семь так в семь.

Ухожу. Быстро, чтобы она не увидела, как я почти улыбаюсь.

Дома начинается паника. Не внешне, конечно. Внешне я само спокойствие. Достаю из холодильника свежий фарш, муку, яйца. Начинаю замешивать тесто.

Внутри – полный хаос. Она придет. Через два часа. Ко мне. На ужин. Зачем я это сделал? Зачем позвал? Что я ей скажу? О чем мы будем разговаривать? Я же двух слов связать не могу, когда она рядом. Буду сидеть как истукан, а она решит, что я еще более невыносимый, чем думала.

— О, пельмешки! – дядя Митя заходит на кухню, на ходу прикуривая очередную «Приму». – По какому поводу праздник?

— Открой форточку. Воняет.

— Не увиливай. Позвал ее?

Молчу. Он принимает это за подтверждение и расплывается в довольной ухмылке.

— Ну наконец-то! А то я уже думал, состаришься бобылем или в монастырь уйдешь.

— Дядь Мить, это просто ужин. По-соседски, сам говорил.

— Ага, конечно. По-соседски. Поэтому ты фирменные пельмени лепишь, которые последний раз делал на мой юбилей.

Он прав, фирменные пельмени – это моя гордость. Рецепт от бабки, доработанный лично мной за пять лет деревенской жизни. Тесто тонкое, начинка сочная, с секретным ингредиентом – каплей соевого соуса в фарш. Никто не угадывает, но все облизываются.

— Может, еще и рубашку погладишь? – подначивает дядя Митя.

— Иди к черту.

— Уже иду, – он берет бутылку самогона из шкафа и стаканы. – Накрою на стол, раз уж гости будут.

Гости. Одна гостья. Московская журналистка, которая считает меня невыносимым. Которая права, между прочим. Леплю пельмени. Методичная работа успокаивает – раскатать тесто, вырезать кружочки, положить начинку, защипнуть края. Повторить сто раз. Руки заняты, голова отдыхает.

— Знаешь, Женька, – дядя Митя снова появляется на кухне, – я ведь помню, какой ты был, когда сюда приехал. После Питера. После всего этого… – он неопределенно машет рукой. – Злой был, как собака. Ни с кем не разговаривал. Только работал и пил.

— К чему ты это?

— К тому, что потом ты оттаял. Не сразу, постепенно. А когда Катька появилась – вообще человеком стал. Нормальным. Живым.

Молчу. Не хочу говорить о Катьке. Особенно сейчас.

— А потом она уехала, и ты снова закрылся, – продолжает дядя Митя, не обращая внимания на мое молчание. – Еще хуже, чем раньше. Три года, Женька. Три года ты живешь как монах. Это ненормально.