Книга Измена. Слушай свое сердце, страница 44 – Елена Грасс

— Мне сын позвонил, сказал, что ты решила навести порядок в вещах. — Не даю закончить ей фразу, которую она хочет сказать.

Протягиваю её любимые цветы, но она их не берёт. Плохой знак.

— Выкинь эти цветы. Они мне не нужны. Да, для сына я твои вещи старые хочу отнести на помойку. Прежде чем я расскажу им правду о тебе, надо кое-какие вопросы решить. Ты почему так рано приехал? У тебя, кажется, командировка не на пару дней была. По крайней мере, ты мне так, кажется, говорил. Или я ошиблась? — Продолжает возню.

— Обстоятельства изменились.

— Ясно. И как всё… прошло? Все дела порешал?

— Я главное дело для себя решил там.

Надо же, ещё недавно я был готов во всём признаться, потому что не хотел ничего скрывать. Но сейчас вдруг понимаю: не смогу этого сделать.

Не решусь рассказать ей правду, хотя она и не самая жестокая по сравнению с той, какая бывает у других пар.

Как мне доказать ей, что те два дня, которые я провёл один в номере отеля вдали от дома, копаясь в собственных мыслях, я думал только о ней⁈ О моей Наташе, о нас, о детях.

В какой-то момент я вдруг представил, что её просто нет рядом, нет в моей жизни.

Ни нашей утренней суеты перед работой, ни встреч вечером дома, когда я слышу, как она возится на кухне, а потом поворачивается ко мне с усталой, но такой тёплой улыбкой.

Ни её взгляда, который, даже когда она молчит, говорит о любви ко мне красноречивее всех слов на свете.

Нет наших воскресных завтраков, когда мы всей семьёй садимся за стол, едим блины или яичницу, и дети наперебой рассказывают о прошедшей неделе. А она смеётся и останавливает их, когда они перебивают друг друга.

Всё это такое… обычное, привычное, то, что казалось само собой разумеющимся, вдруг в один момент исчезло, испарилось, и ничего этого больше нет!

И мне стало страшно.

Тогда я окончательно понял: мне никто не нужен, кроме неё. Я не могу любить никого, кроме неё. И если она исчезнет — ничто в этом мире уже не сделает меня по-настоящему счастливым.

Она, моя Наташка, и была всем моим счастьем, смыслом и стимулом жить.

— Наташ, бросай эту возню!

Тяну её к себе, прижимаю, бросив этот злосчастный букет на нашу кровать. Хочу поцеловать, но она отстраняется. Делаю вид, что не замечаю этого.

— Я по тебе так соскучился!

— Поразительные перемены. — Улыбается мне, но улыбка злая.

И снова она возвращается к вещам. Вот упрямица!

— Наташ… как твоя голова?

— Она не болит больше. Но спасибо за заботу. Я уже и забыла, как это, когда о тебе кто-то волнуется, кроме подруги. — Опять упрекает меня в равнодушии.

Но теперь я не стану обижаться на неё, потому что и она, и её сумасшедшая подруга правы.

— И всё-таки надо провериться. Если лечение нужно, будешь лечиться. А для начала нужно просто отдохнуть. Давай вина выпьем, посидим, поболтаем? Я всё тебе расскажу. Детей теперь к моим отправим на пару дней. У твоих побыли, теперь пусть у моих побудут. Надо же и нам от них отдыхать.

Ищу, за что зацепится, чтобы отвлечь её от моих вещей, но всё бесполезно.

— Теперь это уже не нужно, Эд. Поздно.

Кажется, я понимаю, что она имеет в виду под этим «поздно», но намеренно перевожу разговор на вопрос о лечении.

— Нет, не поздно. Остановись. — Хватаю её за руки, вырываю свою рубашку, и ткань трещит по швам.